Глава 17

Сверкающие на солнце струйки беззвучно скатываются по камням, срываются и растворяются в озерной глади. Безмолвие этого мира поражает — звуки реальности не доходят сюда вместе с отражениями.

Зато я улавливаю едва заметные нотки смутно знакомого, тонкого, чарующего аромата, витающего в прозрачном воздухе. Что-то цветочное. Что-то, заставляющее замереть и вдохнуть полной грудью.

Дэн проводит пальцем по моему лицу. Простая ласка разливается теплом по телу.

Не желая показывать, что мне понравилось, дергаюсь и выскальзываю из его рук. Он неохотно отпускает, в глазах мелькает что-то хищное.

Затем начинает расстегивать ремни доспеха.

— Что ты делаешь? — голос дает предательскую осечку.

Он поднимает взгляд, и уголок губ дергается в усмешке.

— Собираюсь искупаться. — Стягивает доспех через голову, откидывает в сторону. — Ты слишком много думаешь.

— Я не собираюсь… — начинаю я, но он уже снимает рубашку.

Мышцы на спине перекатываются под загорелой кожей. Заживший шрам пересекает лопатки. Я смотрю, не в силах отвести взгляд, и внутри что-то сжимается.

— Хотел показать тебе это красивое место, — бросает он через плечо и направляется к воде. — Если ты слишком гордая, чтобы присоединиться, любуйся отсюда.

Вызов. Чистый, неприкрытый вызов.

Он входит в воду — штаны на нем, слава всем богам, — и ныряет. Выныривает уже у хрустальной стены водопада, стоит по грудь, откидывает мокрые волосы назад. Зовет меня взглядом.

Я решаюсь.

С разбега ныряю, и холодная вода обжигает кожу. Плыву под водой, наслаждаясь знакомым ощущением невесомости.

Папа научил меня плавать раньше, чем ходить. Наше поместье на берегу моря. Там я провела все детство, ныряя за ракушками и гоняясь за косяками рыб. Пусть этот дикарь думает, что я беспомощная. Сейчас я утру ему нос.

Я плыву с открытыми глазами. Пресная вода не причиняет дискомфорта — не то что привычная соленая, в которой я начала нырять раньше, чем научилась говорить.

Восхищенно рассматриваю подводный мир сквозь кристальную толщу: красивые разноцветные камушки, редкие водоросли, танцующие в объятиях течения, пугливые тени рыбок стайками снующие и ускользающие при малейшем движении. С удивлением понимаю, что я вижу под водой так же хорошо, как на суше.

Неожиданно прямо передо мной выплывает Дэн.

Пара гребков накачанными руками, и мощная грудь с развитой мускулатурой перекрывает обзор. Хорошо, что хоть штаны в этот раз на нем. Задержанный в легких воздух кончается, и я устремляюсь на поверхность за новым глотком.

Дэн выныривает вместе со мной. Властно удерживает за плечо, не давая уплыть.

— Здесь можно дышать под водой.

— Где «здесь»? — прикосновение обжигает, и я пытаюсь вывернуться.

— На Изнанке, — он настойчиво продолжает удерживать меня, пальцы впиваются сильнее.

Сердце начинает биться чаще.

— Что за сказки? — бормочу я, вновь улавливая проскользнувший завораживающий цветочный флер. — Это Лета, моя сестра, обожала папины сказки. Там что-то было про Изнанку, царство Лолит.

Дэн подается ближе, шепчет на ухо, вызывая легкую дрожь:

— Верь мне. Просто расслабься и дыши.

Он медленно утягивает меня под воду.

Я не успеваю набрать воздух, хочу рвануть на поверхность, но Дэн ловит мой взгляд. Я читаю — не то по губам, не то по глазам: «Верь мне».

Он уверенно делает вдох под водой. Я сомневаюсь, но все-таки медленно повторяю. И у меня получается!

Радостно смеюсь, и вода не заливается в рот. Дэн отпускает, я пытаюсь восстановить сбившееся дыхание. Он машет, чтобы я плыла за ним.

Тени рыбок разбегаются от меня, а от него нет. Он тараном проходит сквозь многочисленные стайки.

Вдалеке показывается тень рыбы покрупнее. Замечает и Дэн, он делает мощный гребок и запросто хватает её за хвост. В его руках тень сразу замирает, не пытается вырваться, словно рыба в реальности уже мертва.

Дэн подплывает обратно ко мне, берет меня за руку и тащит к берегу.

Мы растягиваемся в зеленой траве, греемся на солнышке, прямо напротив изумительного скального водопада. Слабый ветерок время от времени ненавязчиво доносит смутно знакомый запах.

Дэн тайком поглядывает на мою грудь, просвечивающую сквозь мокрую сорочку. Жар прокатывается легкой волной по телу, когда я замечаю.

— Отвернись! — выпаливаю. — Чего ты пялишься? Это неприлично!

Он ухмыляется. Медленно. С издевкой. Откидывается на спину, закидывает руки за голову — сплошная самоуверенность и наглость.

— На Изнанке нет понятия «неприлично», — говорит он лениво. — Здесь все честно.

Я пытаюсь прикрыться руками, но тут же чувствую, что одежда уже сухая.

— Что происходит? — озадаченно трогаю сорочку.

Дэн хмыкает:

— Мир отражений. Всё стремится вернуться на свои места. Вода тоже. — Он протягивает мне тень рыбы. — Ты потеряла много сил.

Я округляю глаза, брезгливо морщусь:

— И что мне с этим делать?

Теперь удивляется Дэн:

— Пить тень. — Он подносит её к лицу и медленно вдыхает, протягивает обратно.

Я отталкиваю предложенное угощение, касаясь его пальцев. Теплые иголочки скользят по руке, прошивают тело изнутри неконтролируемой приятной вспышкой.

А тень прилипает к руке, медленно ползет вверх, обвивает запястье, добирается до локтя, затем выше — к плечу, постепенно впитываясь в кожу, окатывая приливом бодрости.

— Ты знаешь, что это смерть? — спрашиваю я, думая о том, как Арт убил кролика на наших глазах и вытянул из него тень.

— Смерть — отражение жизни, — темнеет Дэн. — Одно не бывает без другого. — И еще более мрачно спрашивает: — Твой отец — видящий? Почему он допустил твое обращение?

— Отец? Какое обращение? — не понимаю я.

Дэн недоуменно протягивает:

— Ты говоришь, отец рассказывал про Изнанку. Видящие много знают про эту сторону, потому что могут сюда приходить. Могли. Раньше. Потом почему-то перестали.

У меня всё сжимается внутри:

— Папы больше нет. И я не знаю, кто такие видящие. Не знаю, как мне вернуться обратно.

Дэн протягивает руку, распускает шнурок на моей голове, зарывается пальцами в волосы. Медленно. Властно.

— Что ты делаешь? — заторможенно спрашиваю, млея от прикосновения.

— Твои волосы отсвечивают темной радугой. Как великолепные ирбисы, цветы Лолит. Ты поцелованная тьмой. Отмеченная богиней.

Точно. Запах ирбисов.

Мое любимое, дорогущее ирбисовое масло было лишь слабым подобием того великолепного аромата, который я здесь уловила.

Во все глаза смотрю на водопад. Никогда в жизни не видела ирбисы, только на картинках. Редкие цветы, растущие на скальниках возле водопадов.

— Мой любимый аромат! Ирбисы! Они же цветут всего один час в году. — Вскакиваю, тяну Дэна за руку. — Говорят, если найти ирбис и загадать желание, оно обязательно исполнится. Пошли, покажи мне их!

Дэн поднимается плавно, неторопливо, словно у него вся вечность в запасе.

Он ведет меня вверх по камням. Подает руку каждый раз, когда я теряю равновесие. Придерживает за талию, когда скользят ноги. Прикосновения короткие, но властные, уверенные. Он не спрашивает разрешения. Просто берет и делает.

Мы взбираемся вверх по камням и выходим на небольшое плато, окруженное скальником, усеянным великолепными цветами.

Невысокие стебельки с тонюсенькими стрелочками листьев и крупными черными цветами россыпью торчат из расщелин. Соцветия окутывает легкая темно-радужная дымка. Сквозь нее искрятся огоньки серебристых тычинок, переливающиеся в лучах заходящего солнца. Умопомрачительный аромат накрывает с головой.

— На картинках ирбисы серебристые, а тычинки черные, — выдыхаю в восхищении, а от следующего вдоха кружится голова. Настолько густой и насыщенный запах окутывает плато.

— В реальности да, — рокочет бархатный бас над ухом, — но мы на Изнанке.

Дэн прижимается сзади, заключает меня в объятия. Прикасается губами к шее, проводит рукой по животу, вызывая мелкую дрожь в коленках и сладкое томление в груди. Его пальцы властно накрывают мою ладонь, сплетаются с моими.

Земля уходит из-под ног. Ирбисы.

Незнакомое желание нарастает рваными толчками, словно волна, накатывающая на берег и разбивающаяся о камни.

Темная радуга цветов пульсирует в такт с моим дыханием. В такт с чужим дыханием над ухом, отражая биение моего сердца, эхом повторяющее стук мужского сердца сзади.

Ирбисы дико танцуют перед глазами, мельтешат серебристыми тычинками, насыщают запахом страсти и черным светом.

Внутри что-то плавится, стекает жидким металлом вниз, растекается жаром по животу. Ноги подкашиваются. Я опираюсь на мужскую руку, крепче сжимаю его пальцы.

Он притягивает меня еще ближе, так, что я чувствую каждый изгиб его тела, каждую мышцу, напряженную, как натянутая струна.

Его губы скользят по моей шее медленно, но настойчиво. Я запрокидываю голову, прижимаюсь затылком к его плечу.

Аромат ирбисов окутывает нас, как темный шелк, наматывается на тела, связывает невидимыми нитями.

Неужели это их запах так действует на меня?

Мысль мелькает и тонет в сладкой истоме.

Но глубоко внутри я знаю: дело не только в цветах. Дело в нем.

В том, как его руки удерживают меня. В том, как его дыхание согревает кожу. В том, как мое тело отзывается на каждое его прикосновение, словно огонь вспыхивает от искры.

Его губы на моей шее не целуют, а клеймят. Они влажные, горячие, выжигают остатки разума.

Горло перехватывает спазмом, и я глухо стону, когда он впивается глубже, пробуя меня на вкус.

Мужское дыхание опаляет скулу, заставляет выгнуться дугой, запрокинуть голову. Затылком я врезаюсь в его плечо, твердое, словно камень скальника.

Тяжелая ладонь вжимается в мой живот, пресекая любую попытку к бегству. Другая рука скользит выше, прокладывает огненную дорожку по ребрам. Тело прошивает разрядами дикого, первобытного голода.

Ирбисы.

Я делаю глубокий, судорожный вдох.

Сладкий, густой яд заполняет легкие, проникает в кровь и сворачивается тугим узлом внизу живота. Воздух вязнет в горле, его катастрофически не хватает. Сознание плавится, стекает серебристым воском в темноту.

Он не спрашивает, он берет.

Одна рука удерживает меня стальным капканом, другая жестко сминает грудь через тонкую ткань. Боль мешается с наслаждением в один безумный коктейль. Он на мгновение отпускает, но лишь для того, чтобы дразняще задеть затвердевший сосок.

Разряд молнии простреливает позвоночник до самого копчика.

— М-м-м… — собственный голос кажется чужим, хриплым, словно я сорвала его в крике.

Я растекаюсь в его руках.

Его зубы сдирают лямку сорочки. Рывок, и ткань больше не преграда. Горячие, грубые пальцы касаются обнаженной кожи. Из груди вырывается полустон-полувсхлип.

Сквозь дрожащие ресницы я вижу, как пульсирует тьма вокруг цветочных бутонов. Мой живот пульсирует ей в ответ. Его ладонь ползет вниз, по-хозяйски оглаживает кожу, впитывая эту дрожь.

Внезапно свет гаснет.

Будто кто-то задул свечу.

Я распахиваю глаза.

Серебристые тычинки схлопываются, темнота втягивается в бутоны и растворяется в закатных сумерках. Дурман, круживший голову, уплывает прочь, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и… неутоленный, ноющий голод.

Желание никуда не исчезает. Оно все еще бурлит в крови, требуя выхода. Тяжелое, рваное дыхание мужчины за спиной обжигает затылок.

Я сглатываю вязкую слюну. Усилием воли заставляю онемевшие мышцы работать.

Прыжок!

Я вырываюсь из кольца рук, отскакиваю на шаг, на ходу лихорадочно дергаю лямку сорочки вверх.

Разворачиваюсь, зло сверлю его взглядом. Пытаюсь унять сердце, которое колотит в ребра, словно кузнечный молот.

Дэн стоит напротив. Неподвижный. Огромный.

Он смотрит не мигая. В его черных глазах ворочается бездна, готовая поглотить меня целиком. Широкая грудь ходит ходуном, ноздри хищно раздуваются. Он похож на зверя, который из последних сил натягивает цепь, которая мешает броситься на добычу.

Между нами искрит.

Я пылаю. Злость мешается с возбуждением, создавая гремучую смесь.

Не отвожу взгляд, прожигаю его насквозь. Не сдамся. Не уступлю этому дикарю с Изнанки, даже если предательское тело молит о его прикосновениях.

Тишина оглушает. Слышно только наше сиплое дыхание. Постепенно оно выравнивается, подстраивается в единый ритм. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

— Почему ты противишься? — хриплый бас вспарывает тишину.

Я взвиваюсь, как ужаленная:

— Я⁈ Это все твои мортовы ирбисы! Здесь все шиворот-навыворот! Цветы любви, говоришь? Они вызывают лишь грязную похоть!

— Разве? — он самодовольно усмехается, делает шаг ко мне. — Ирбисы лишь усиливают то, что уже есть. Они не сеют семена, они лишь поливают всходы.

Он широко расставляет ноги, скрещивает мощные руки на груди. Властный жест хозяина положения.

— Ты была так увлечена, дева… Не забыла загадать желание?

— Я. Хочу. Домой. — Чеканю каждое слово, расправляю плечи и сжимаю кулаки до побелевших костяшек. — Я не знаю, как сюда попала, и плевать мне на твои загадки. Я хочу обратно.

В моем голосе звенит сталь:

— Ты поможешь мне?

Дэн щурится, скользит по мне оценивающим взглядом, от которого хочется прикрыться. Слава Единому, он не успел меня раздеть и хотя бы сорочка на мне.

— Лжешь, — лениво бросает он. — Твоя тень — это тень кобры. Сюда, с таким «прицепом», попадают только обращенные. А для них путь на Изнанку — билет в один конец. Обратной дороги нет.

Внутри все обрывается. Холодный липкий страх ползет по позвоночнику.

Что он несет? Никто меня не обращал! Я — это я!

Страх мгновенно сгорает в топке негодования. Он врет. Издевается!

Я закатываю глаза, пряча испуг за агрессией:

— Бред. Понятия не имею, о какой кобре ты толкуешь.

Я начинаю злиться. По-настоящему.

Чувствую тот самый щелчок внутри. Знакомый гул. Страсть отступает, но на ее место вползает черная, вязкая ярость.

«Нет, только не сейчас! Кэт нет рядом!»

Но внутренняя буря не спрашивает разрешения. Она поднимается темной волной, затапливает сознание, обещая разнести все вокруг в щепки. Тьма клубится вокруг моих пальцев, стекает на землю.

Я уже почти не вижу дикаря, перед глазами плывет багровая пелена.

— Почему ты не спрашиваешь, что загадал я, распутная дева? — доносится его голос, как сквозь толщу воды.

Распутная⁈

Это становится последней каплей.

Плотина рушится. Черный гнев взвивается от пяток к макушке, пробивает череп, вырываясь наружу невидимым, но осязаемым фонтаном тьмы. Я готова убивать.

Дэн вдруг довольно скалится. Никакого страха. Только азарт хищника, загнавшего жертву.

Он лезет в карман.

— А вот и наша кобра. Если хозяйка не признается, тень сама покажет зубы. Смотри под ноги, ведьма.

Я опускаю взгляд. От моих ног по камням расползается тень. Но это не мой силуэт. Тень раздувает огромный капюшон, раскачивается, готовая к броску.

Кобра.

— Нравится? — усмехается Дэн. — А теперь учись.

Он достает… дудочку?

Деревянная, простая. Он подносит ее к губам.

В ушах звенит нежная, переливчатая трель.

Она не просто звучит. Я вижу музыку. Тонкие серебристые кольца срываются с инструмента, плывут по воздуху, расширяются и накидываются на черный дым моей ярости. Они сковывают его, сжимают, не дают развернуться.

Я замираю. Взгляд прикипает к его грубым, сильным пальцам, которые так неожиданно нежно перебирают отверстия. И к его жестким, требовательным губам, которые сейчас ласкают дерево.

Мелодия льется, обволакивает, проникает под кожу, убаюкивая зверя внутри. Это транс. Я чувствую, как моя воля тает, становится мягкой, податливой глиной в его руках.

Дэн чуть отстраняет инструмент. Его глаза горят темным, злым огнем.

— Помнишь, как ты пыталась поставить меня на колени в доме? — его голос звучит тихо, но каждое слово бьет хлыстом. — Ты хотела подчинить мою волю. Решила, что можешь управлять мной?

Серебристое кольцо музыки сжимает горло, не давая ответить.

— А потом побежала в склеп? — продолжает он, и теперь в его голосе прорезается рычание. — Будить мертвецов? Меня одного тебе показалось мало, распутница? Решила собрать гарем из упырей?

Он что, ревнует? Чувствую жгучую, ядовитую мужскую ревность.

— Раздевайся, — приказ падает тяжелым камнем. — Медленно.

И он тут же снова играет мелодию. Серебряная сеть вибрирует, заставляя подчиниться.

Я сглатываю. Разум кричит «Нет!», но рука уже живет своей жизнью. Пальцы цепляют лямку сорочки. Ткань скользит по плечу, обнажая грудь.

Внутри все сжимается от острого, жгучего стыда, смешанного с извращенным удовольствием подчинения. Смущение жаркой волной вымывает остатки приступа.

Дэн делает паузу.

— Стоп.

Он смотрит. Нагло. Откровенно. Облизывает губы, будто перед ним лакомый кусок мяса. Его взгляд ощупывает каждый сантиметр обнаженной кожи, присваивает.

Мелодия возобновляется.

— Еще, — рычит он. — Покажи мне всё, что ты хотела предложить им.

Его губы влажные от игры.

Двуединый… совсем недавно вместо деревяшки была я. Он кусал и облизывал мою кожу.

Затаив дыхание, я медленно, мучительно медленно стягиваю вторую лямку. Рука скользит по предплечью. Инстинктивно обхватываю себя, прикрывая наготу. Я горю. Я не хочу этого… и хочу до дрожи в коленях.

Я борюсь. Пытаюсь разорвать эту сладкую паутину звуков, но серебряные кольца держат крепко.

Дэн не прекращает играть, лишь бросает короткий, жесткий приказ, видя мое сопротивление:

— Руки. Убрать.

Тело предает меня. Руки опускаются. Сорочка бесшумно падает к ногам белым облаком.

Я стою перед ним. Обнаженная. Беззащитная.

Тень кобры у моих ног сворачивается в кольца, прижатая магией музыки.

Он делает шаг. Впивается взглядом, как кинжалом.

— Повернись.

Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, почти физически чувствую его взгляд на спине, на ягодицах. Разрываюсь между желанием сбежать и упасть к его ногам, моля о прощении… или о продолжении.

И я бы убежала. Только он подчинил меня. Или кобру. И я не могу справиться с наваждением.

Дэн убирает дудочку. Обходит меня, разглядывая со всех сторон. Теперь он не смотрит на меня прямо. Чтобы не потерять контроль. Чтобы не дать нам поменяться ролями.

— Каково это — когда твою волю ломают? А, кобра? — его голос сочится ядом и мрачным торжеством. — Мой отец был заклинателем змей. Как видишь, я усвоил урок. А ты?

Я изнываю. Я ненавижу его сейчас за этот урок. И хочу его так, что подгибаются колени.

Он подходит вплотную. От него пахнет лесом, ирбисами и опасностью.

— Твое тело кричит громче слов. Оно хочет меня. Не их. Меня.

Он грубо хватает меня за подбородок, задирает лицо вверх.

— Ну? Что скажешь теперь, моя распутная дева?

Мне позволили говорить!

Ты сделал ошибку, наглый дикарь.

Я смотрю в его черные, бездонные глаза, горящие торжеством. Он думает, что сломал меня? Что победил?

Уголок моих губ ползет вверх.

Я шепчу, вкладывая в слова всю свою дерзость, всю свою непокорность:

— Кис-кис-кис.

Дэн вздрагивает, как от пощечины.

Потому что зову я не его. А его послушного дракона, который так полюбил меня.

Изумление на мужском лице сменяется яростью.

Контроль лопается с оглушительным треском. Он посмел дразнить мою кобру. Что ж, в эту игру можно играть вдвоём.

Дэн роняет дудочку.

А я отступаю, с жадным интересом наблюдая, как его тело корежит трансформация. Кости хрустят, кожа грубеет, превращаясь в броню.

Слишком много эмоций, мой дорогой дикарь?

Через мгновение передо мной стоит урчащая чешуйчатая махина. Дракон виновато припадает на передние лапы и тычется мокрым горячим носом мне в живот, признавая поражение.

— Ну что, чудо? — выдыхаю я, обнимая огромную морду.

Тянусь, чешу за ушами. Дыхание приходит в норму, но кожа все еще горит там, где он словно касался взглядом.

Задумчиво трогаю подбородок.

Взгляд падает на валяющуюся в траве дудочку.

Поднимаю ее. С сухим хрустом ломаю пополам и швыряю обломки в кусты.

— Не на ту напал, заклинатель, — фыркаю я.

Опускаю взгляд на своё голое тело.

— Ну вот, — ворчу на зверя. — Пошли искать одежду. Делись хотя бы рубашкой что ли. А то «распутная дева», «распутная дева»… Сам платье порвал, сам раздел, приревновал к мертвецам, а я виновата. Дикарь неотесанный.

Дракон вдруг напрягается. Поворачивает массивную голову, злобно рычит в небо. Чешуйки на загривке встают дыбом.

Слежу за его взглядом.

Там, в вышине, кружит тень. Большая черная птица. Но она слишком… плотная для этого призрачного мира.

Щурюсь.

Огромный черный ворон. Вокруг его крыльев вьется знакомая едкая дымка.

Моргаю, и птица исчезает.

— Показалось? — бормочу я, поглаживая успокаивающегося дракона.

Но холодок, пробежавший по позвоночнику, подсказывает: здесь, на Изнанке, ничего просто так не кажется.