Глава 18

Лета

— Два дня, — слова Арта пульсируют в висках, отдаваясь глухой болью. — У нас всего два дня.

Я меряю шагами поляну, не находя себе места. Время утекает, как песок сквозь пальцы, пока мы заперты в этой проклятой магической петле. Мама… Одна, против убийцы отца.

Страх ледяной змеей сжимает грудь, мешает дышать.

Вдруг на плечи опускаются теплые ладони. Кэт. Она прижимается ко мне со спины, утыкается носом между лопаток.

— Тише, — шепчет она. — Я с тобой.

Ледяная хватка страха ослабевает. Кэт вытягивает его из меня, впитывает, как губка.

Сестра отстраняется, резко, надсадно кашляет.

С ее губ срывается не звук, а облачко серебристой пыли. Оно зависает в воздухе сияющим сгустком. Это и есть моя тревога, которую Кэт вытянула и потом пропустила через свой дар?

Облачко медленно тает в сумерках.

Я смотрю на сестру с изумлением и благодарностью. Надежда робко расправляет крылья за спиной.

— Мы справимся, — мой голос звучит тверже. — Вернем Дану. Откроем проход. Арт отдаст брошь, и Рогожа исчезнет из нашей жизни.

Кэт нервно теребит карман платья.

— Папина брошь… Это память о нем. Последнее, что осталось.

В её глазах застыло упрямое несогласие, но я непреклонна. Сейчас не время для сентиментальности.

— Это наш шанс купить маме жизнь, — припечатываю я. — Папа бы одобрил.

Кэт кивает, соглашаясь, и тянется ко мне.

В этот момент реальность вокруг нас… дрожит?

Я смаргиваю. А рука Кэт… исчезает. Просто растворяется в воздухе, словно стертая ластиком, и тут же проявляется снова.

— Что за…? — я тру глаза.

Галлюцинации? Опять?

Но Кэт тоже это видит.

Она с ужасом смотрит на свои ладони, которые начинают мерцать, превращаются в неясную рябь. Хрупкие пальцы теряют очертания, становятся прозрачными, сквозь них просвечивает трава. Волосы вспыхивают тусклой радугой и гаснут, словно у аккумулятора кончается заряд.

Мы теряем связь с реальностью? Изнанка или этот «пузырь» вымывает нас отсюда.

— Кэт!

Я бросаюсь к ней, с силой вцепляюсь в мерцающие ладони. Мои волосы вспыхивают радугой, свет потоком устремляется к сестре, заполняя пустоты в её исчезающем теле, «заземляя» её. Кэт снова обретает материальную плотность.

— Не отпускай, — выдыхает она, в глазах плещется паника.

— Никогда не отпущу.

Не сговариваясь, мы срываемся с места и бежим к дому. Только там, у источника аномалии, может быть спасение.

Мы влетаем в дом, не размыкая рук.

В просторной общей комнате светло, но камин давно погас. Источник света теперь иной.

Я замираю на пороге, забывая, как дышать.

Дерево изменилось.

Оно раздалось вширь. Ветви, сотканные из чистого света и переплетенных силовых линий, заполнили половину комнаты, упираясь в потолок.

Теперь это не просто проекция, а что-то полуматериальное. На ветвях распустились мириады мерцающих листьев, каждый прожилок в которых горит жидким золотом.

Потоки света закручиваются вокруг нас вихрем, приветствуя, втягивая в свой ритм. Кэт запрокидывает голову, жадно, до головокружения вдыхая это сияние.

— Смотри, — шепчет она. — Листья…

— И плоды, — подхватываю я, делая шаг вперед.

Среди густой листвы тяжелеют наливные яблоки.

Мое зрение само перестраивается. Я больше не вижу физическую оболочку, я вижу суть. Энергетические узлы. Сгустки жизни.

На нижних ветках висят полупрозрачные, призрачные плоды, их границы размыты, словно дымка над водой. Но чем выше, тем плотнее становятся контуры.

От некоторых яблок исходит вибрация. Тук-тук. Тук-тук.

Я слышу их. Этот звук, словно ритм сердца.

Взгляд цепляется за ветку прямо перед глазами. Золотистое яблоко, теплое, родное. Оно пульсирует ровно, сильно, в унисон с кровью в моих жилах.

Отчего-то я понимаю, что это моё яблоко, это я. Моя жизненная сила.

— Это наши жизни, — шепчу я, протягивая руку, но не касаясь. — Родовое Древо.

Взгляд скользит вправо.

Там висит что-то странное. Черное, как обсидиан, яблоко. Оно не излучает свет, а поглощает его, втягивая в себя окружающее сияние. Вокруг него пространство кажется гуще, тяжелее.

— Жизнь Арта, — голос Кэт дрожит. — Смотри, Лета, оно единственное такое. Черное. Значит… значит, он не врал? Его отец — морт?

— Тьма в самой сердцевине, — киваю я, вспоминая видение с Алианной.

Я ищу глазами её плод. Нахожу чуть поодаль, на боковой ветке. Яблоко Алианны выглядит больным. Тусклое, покрытое серым налетом, оно едва заметно пульсирует. Вокруг него вьется темная, липкая дымка, похожая на плесень.

— Она жива, — констатирую я. — Но едва-едва. Тьма пожирает её.

А рядом…

Я застываю.

Странный плод. Двойной. Два яблока срослись боками на одной плодоножке, как сиамские близнецы. Одно сияет чистым, прозрачным светом. Я чувствую, что это — Кэт. А второе…

Оно налито густой, фиолетово-черной темнотой. Не мертвой чернотой Арта, а живой, переливающейся, как нефть. От него исходит мощь.

— Дана, — выдыхает Кэт. — Какое темное яблоко… И почему мы срослись?

— Вы — двойняшки, — отвечаю я, разглядывая феномен. — Словно свет и тень…

Я опускаю взгляд ниже, к основанию ветви.

Там висит крупное, красивое яблоко, мерцающее ровным, материнским теплом.

— Мама.

А рядом с ней… лишь контур. Прозрачный, невесомый абрис плода, внутри которого пустота. Ни света, ни тьмы. Только память о форме.

— Папа, — горло сжимает спазм.

Я окидываю взглядом всё дерево.

Это не просто магия. Это карта. История нашей крови.

Внизу, у корней, сияют величественные, мощные сгустки — предки. Их свет питает ствол. Но чем выше, тем тоньше ветки, тем больше оборванных линий, засохших почек. Род угасает? Или это последствия того самого Разлома столетней давности?

Я возвращаюсь взглядом к двойному плоду.

Темная половинка пульсирует. Сильно. Яростно. Даже, кажется, немного агрессивно, подавляя светлую половинку Кэт.

— Она жива, — я выдыхаю, чувствуя невероятное облегчение. — Чувствуешь, как бьется яблоко? Она не просто жива, она полна сил.

Я сжимаю руку сестры, чувствуя, что наша магия резонирует с деревом.

— У нас два дня, Кэт. Дана жива, Арт здесь, мы вместе. Мы вытащим её. Я разберу эту реальность на ниточки, но найду путь.