Глава 22

Я захожу во двор через покосившуюся калитку. В нос ударяет аромат дымка и вареного мяса, заставляя желудок сжаться в голодном спазме.

Кэт колдует у костра. Котелок булькает, распространяя запах, от которого кружится голова.

Подтухшие туши исчезли. Шкуры убраны. Только темные, маслянистые пятна крови остались на траве.

Арта нигде нет.

Кэт машет мне рукой, разливает похлебку по щербатым тарелкам.

Я сажусь на бревно, принимаю горячую миску.

— Ты какая-то потерянная, — замечает сестра, дуя на ложку. — Что сказал Элай?

Я тру висок, пытаясь уложить в голове хаос мыслей.

— Он утверждает, что Черная Луна — это выход. Что она выталкивает чужаков обратно в реальность.

Кэт замирает с ложкой у рта. В её глазах мелькает тень сомнения.

— Лета… а ты не думаешь, что Элай — это просто… защита твоего разума? Что его нет?

Я давлюсь похлебкой.

— Ты серьезно?

— Ну, ты же единственная его видишь. В детстве вы дружили, а потом он исчез. Папа сказал, уехал в Акирем. Ни писем, ни вестей. Может, ты придумала его, чтобы не быть одинокой?

Я мотаю головой, отгоняя эту мысль. Его прикосновения были слишком реальными. Жар его дыхания, электричество между нами… Разве можно выдумать такое?

— Последний раз, тогда, в детстве, мы виделись на карнавале Зимнего Равноденствия, — твердо говорю я. — В королевском дворце. Прямо перед пожаром у нас в усадьбе.

Кэт хмурится.

— Я никогда не была во дворце.

— Вы с Даной были крошками. Остались с мамой домой. А потом… потом случился пожар.

Аппетит пропадает. Я отставляю тарелку.

Память услужливо подкидывает картинки, которые я годами прятала в дальний ящик.

Языки пламени, рвущиеся из окон второго этажа. Черный дым, застилающий звезды. Маму выносят на руках, безвольную, как тряпичная кукла. Папа рвет на ней платье, делает искусственное дыхание, его лицо перепачкано сажей и слезами.

А потом… другой кошмар. Няня закрывает мне глаза ладонью, но я подглядываю сквозь пальцы. Я вижу гроб. И в нем обугленное, страшное нечто, которое когда-то было моей красивой мамой.

Я прижимаю ладонь к груди, там где сейчас ничего нет.

— Тогда папа и дал мне кулон, — шепчу я. — Сказал никогда не снимать. Что он защитит от кошмаров. А я его потеряла.

Кэт подсаживается ближе, обнимает меня за плечи. От неё пахнет травами и теплом.

— А мне ничего не дарил. И мой кошмар не пожар, а тот морт в лесу, — она вздрагивает, заикаясь на слове «морт». — Х-хотя сейчас он уже не кажется таким с-страшным.

Я кладу голову на плечо Кэт, чувствую, как уходит напряжение.

— В детстве все кажется гораздо ярче. И страшнее. Я помню, как Дану с мамой только привезли от целителя после рождения.

Я усмехаюсь, вспоминая папину попытку сгладить ситуацию.

— Папа тогда рассказывал, что мама поехала покупать мне сестричку. Я-то просила братика, но он развел руками: мол, извини, в тот момент мальчики не продавались, закончились на складе.

Кэт тихо смеется вместе со мной, и я продолжаю, понизив голос:

— Но когда я увидела Дану… — меня невольно передергивает. — Ее кожа показалась мне темно-серой, с каким-то жутким черным отливом. А волосы… Чернющие, жидкие, они разметались длинными паклями до самых плеч. Выглядело это жутко. Я тогда еще с детской непосредственностью спросила: «Неужели не могли получше выбрать?».

Смотрю на костер.

— Как думаешь, мне все это померещилось? Мои детские воспоминания какие-то путаные и рваные.

— А меня? — в голосе Кэт сквозит неподдельный интерес, смешанный с надеждой. — А меня помнишь тогда?

Я честно пытаюсь вспомнить. Напрягаю память, силясь увидеть вторую люльку или сверток.

Но вместо младенца в голове возникает четкий образ уже подросшей девочки. Хрупкая, запуганная светловолосая малышка с огромными испуганными глазами.

— Кэт, я помню тебя, но уже позже, — медленно говорю я. — Когда тебе было годика три или четыре. Ты очень сильно заикалась и из-за этого почти не разговаривала.

Картинки всплывают одна за другой.

— Помню много разных целителей у нас дома. Они безуспешно пытались помочь тебе, качали головами и постоянно менялись, а папа злился и искал все новых.

Я хмурюсь, пытаясь пробиться сквозь туман в голове к моменту их рождения.

— А вот более ранних воспоминаний нет. Вообще. Какой-то провал в памяти. Странно, да? Вы же двойняшки, должны были быть вместе, но я помню только черненькую Дану.

Сестрёнка вздыхает и лезет в карман, достает брошь.

— Смотри.

Она касается камней, и воздух наполняется тихой мелодией. Папина любимая.

— Как ты это делаешь? — я тянусь к артефакту.

— Методом тыка. Вот эти два включают папину песню, — потом Кэт тыкает в другие камни. — А вот так играет полька.

Я беру брошь. Она теплая, тяжелая. Мои пальцы окутывает мягкое сияние. Я не просто нажимаю, я чувствую отклик камней, как будто они ждут моего прикосновения.

Я зажимаю сразу несколько камней двумя руками, вливая в них свет.

Музыка обрывается.

Раздается шипение, треск, а потом отчётливый голос.

Голос отца, от которого у меня подкашиваются ноги.

— … Изнанка стремится вернуть в реальность всех, кто ей не принадлежит. Особенно после закрытия границы. Мой дед говорил о Черной Луне. Она появляется, чтобы вытолкнуть чужаков. Её молнии — это не смерть, это дверь…

Брошь выскальзывает из моих ослабевших пальцев. Ударяется о землю. Папин голос замолкает.

Мы с Кэт смотрим друг на друга, бледные, оглушенные внезапной тишиной.

— Это папа, — одними губами шепчет Кэт. — Папа и дед. Они знали. Знали про Изнанку.

— И про Луну, — выдыхаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

В голове эхом звучит голос отца. Спокойный, уверенный. Голос, которому я привыкла верить безоговорочно с самого детства. Если он сказал, что Луна — это выход, значит, так оно и есть. Сомневаться в отце я не умею.

А значит…

Кровь отливает от лица.

Значит, Элай был прав.

Не безумные теории заигравшегося духа. Не жестокие эксперименты над моей сестрой. Он действительно всё просчитал. Он нашел единственный путь спасения, а я…

Воспоминание о нашей ссоре бьет наотмашь. Я обвинила его в желании убить Дану. Назвала его расчеты бредом. Оттолкнула, когда он пытался помочь.

Жгучее чувство вины сдавливает грудь. Он был прав, а я даже не стала слушать.

Кэт вскакивает, сжимает мою руку, вырывая из оцепенения. В её глазах плещется тревога, но голос звучит твердо:

— Лета, тебе надо к нему. Срочно. Пусть он свяжется с Даной, пусть скажет ей про молнию. Мы не можем упустить этот шанс.

— Да, — сипло отвечаю я, поднимаясь. — Надо спешить.

Я хватаю брошь с земли.

— Зачем она морту? Что еще в ней скрыто? Хотя… какая разница? Мамина жизнь дороже!

Кэт забирает украшение, прячет в карман.

— А я не хочу её никому отдавать. Думаю, мы сможем собрать златых и откупиться. Сами. И никакого морта ни о чём не стоит просить.

— Кэт, я бы не стала так рисковать.

Сестра перебивает меня:

— Беги! А я дождусь Арта. Потом всё решим.

Время — роскошь которой у нас, действительно, нет.

И я срываюсь с места.

Лесная тропа мелькает под ногами. Ветки хлещут по лицу, но я не замечаю.

Впереди, на тропинке, лежит туша косули. Свежая, но уже тронутая разложением. От неё несет той же неправильной смертью, что и от зайца.

Я перепрыгиваю, зажимая рот рукой.

Через десять метров валяются две мертвые белки. Лежат рядком, словно выложенные чьей-то рукой.

Арт.

Холодок бежит по спине. Он не просто охотится. Он тренируется. Или сходит с ума.

Я огибаю трупы, стараясь не смотреть в их пустые, остекленевшие глаза, и ускоряю бег. Мне нужно на поляну. К Элаю.