Глава 35

Мы делаем шаг.

Просто переступаем невидимую черту, отделяющую лесную аномалию от реального мира.

Воздух здесь другой. Густой, пахнущий не хвоей и озоном Изнанки, а пылью, стылой землей и тревогой.

Нас трое. Мы такие разные, но сейчас — одно целое, сплетенное невидимыми нитями. Окутанные мерцающими радужными ореолами, блистательные, как сошедшие с небес богини. Сила, дарованная Ясиром, неудержимо бьет изнутри, заливая пространство вокруг нас мягким светом.

Впервые в жизни я чувствую себя не просто Летой, сбежавшей в Акирем. Я — часть Семьи. Звено цепи.

Едва мы выходим на дорогу, путь преграждают две призрачные горы мышц и черной шерсти.

Силуэты, как не из нашего мира, но такие страшные. Это волки? Огромные, жуткие тени с горящими желтыми глазами.

Кэт взвизгивает, хватаясь за мое плечо.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Я вскидываю руку. Из ладони, сорвавшись с кончиков пальцев, вылетает ослепительный белый луч.

Он врезается в землю прямо перед мордами зверей, выбивая фонтан искр и комьев грязи.

Волки шарахаются в стороны, прижимая уши и глухо рыча на дымящуюся воронку.

— Стой! — Дана перехватывает мое запястье, опуская мою руку вниз. — Это тени волков с Изнанки. Они отражаются в реальности и они с нами. Дэн прислал их.

Она тревожно оглядывается, вглядываясь в темноту, явно ища кого-то еще. Кого-то, кто не пришел.

Волки, словно в подтверждение её слов, ложатся на брюхо, скуля и виляя хвостами.

Дана переводит на меня ошарашенный взгляд.

— А что это сейчас было? — она касается своей груди, там, где под кожей пульсирует магия.

Кэт нервно хихикает, выглядывая из-за моей спины.

— Представляешь, Лета этим лучом морта подпалила. Плащ ему насквозь прожгла.

Она смущенно прячет лицо в ладонях, пугаясь собственной кровожадности.

— Как-то само вырвалось, — пожимаю я плечами, всё ещё чувствуя покалывание в пальцах.

Глаза Даны хищно вспыхивают. Она вытягивает руку, и из её ладони срывается тугой красный луч, обжигая воздух жаром.

Она сжимает кулак, гася пламя, и злорадно цедит сквозь зубы:

— Ну всё, Рогожа. Молись.

Мы вступаем в Горянки.

Поселок встречает нас пугающей, глухой темнотой. Фонари мертвы. Окна домов зияют черными провалами. Электричества нет. Селение погружено в тревожный, настороженный сон.

И только мы трое идем по главной улице, освещая себе путь собственным сиянием, в сопровождении двух огромных волчьих теней. Сюрреалистичная картина.

Вдруг из переулка прямо в полосу нашего света вываливается фигура.

Тишка Горбатый. Местный юродивый.

Он замирает, разинув перекошенный рот. Дрожащими руками стаскивает с головы дырявую шапку, прижимает её к груди. Слюна привычно капает с его губ, но он этого не замечает. Он застыл в немом, благоговейном ужасе перед нами.

А потом начинает нести свою обычную околесицу, только голос звучит звонче, почти торжественно:

— Ослабнут и спадут оковы, сдерживающие кровь… Мана, мана радужная, небесная сошла…

Дана, взвинченная до предела, презрительно морщится.

— Пшел вон! Не путайся под ногами!

Она вскидывает руку, и красный луч бьет прямо Тишке под ноги.

Юродивый испуганно верещит и неловко заваливается на спину, болтая ногами.

— Дана! — возмущаюсь я.

Кэт качает головой. Она подходит к скулящему калеке, опускается на колени прямо в дорожную пыль.

— Тиша, не бойся, — её голос звучит как журчание ручья.

Она протягивает ему руку.

— Дана не со зла, она просто очень переживает за маму. Вставай.

Кэт берет его грязную, узловатую руку.

В том месте, где её светящаяся кожа касается его пальцев, вспыхивает ровный, чистый свет.

Тишка с кряхтением поднимается. Кэт поддерживает его.

И когда он выпрямляется, я не верю своим глазам.

Уродливого горба, уродовавшего его спину с рождения, больше нет. Плечи расправлены. Парализованный угол рта, всегда крививший его лицо в жуткую гримасу, расслабился. Перед нами стоит обычный, напуганный молодой парень.

Только во взгляде осталась прежняя, детская наивность.

Он ощупывает свое лицо, спину. Глаза становятся размером с блюдца. Он падает на колени перед Кэт, заискивающе кланяясь и пытаясь поймать взгляд хмурой Даны.

— Тиша хороший! Тиша хороший!

— Сами справимся, — бурчит Дана, отворачиваясь.

— Дана! — я толкаю её локтем в бок.

Она вздыхает, сдаваясь под нашим укоризненным молчанием.

— Ладно. Тишка, прости. Ты правда поможешь? Беги за Вершителями. Скажи им, что на усадьбу Талии напали. Живо!

Тишка счастливо улыбается — нормальной, ровной улыбкой — и срывается с места. Он бежит, смешно шаркая ногами, на ходу нахлобучивая шапку и радостно бормоча: «Оковы спали! Сила Лучезарная! Мана небесная!».

— Потрясающе, — выдыхаю я, глядя на светящиеся руки Кэт. Она исцеляет одним прикосновением.

Мы подходим к нашей усадьбе.

Издалека я вижу суету у ворот. В свете керосиновых ламп Аким, наш управляющий, и пара дворовых возятся с раскуроченным замком на калитке.

Они замечают наше приближение и замирают.

Еще бы. Три сияющие девы в роскошных бальных платьях спускаются по темной улице в сопровождении призрачных волков.

Но стоит нам сделать шаг на территорию усадьбы…

Свет гаснет.

Просто выключается, как по щелчку рубильника.

Кристаллы на платьях тускнеют, превращаясь в обычные стекляшки. Радуга в волосах тает, оставляя лишь пыль. Мы погружаемся в плотный, душный ночной мрак. Даже волчьи тени растворяются в темноте.

Внутри меня образуется звенящая пустота. Связь с землей обрывается.

— Что за черт… — шепчет Дана, оглядывая себя.

Я в панике прикладываю руку к груди. Магия исчезла.

— Барышни! — Аким с поклоном бросается к нам, расплываясь в радостной, но тревожной улыбке. — Слава Единому! Мы уж извелись все! Куда ж вы пропали? Как в воду канули! Мы и к Вершителям посылали…

Он посторанивается, пропуская нас во двор.

— А маменька-то ваша как извелась…

— Как она⁈ — я хватаю его за рукав. — Она приходила в себя?

— Приходила, — Аким усиленно кивает, но лицо его мрачнеет. — Вас кликала. А как найти не смогли, так опять разумом помутилась. То вроде в себе, то опять привидением бродит, в пустоту смотрит.

Он горестно цокает языком.

— Давеча свет во всем поселке вырубило. Калитка вон, искрила, замок сплавился. Госпожа Талия в себя пришла, говорит: «Дочек ждать буду». Мы ей свечей в парадной зале нажгли, камин растопили…

Сквозь открытое окно первого этажа, из той самой парадной залы, раздается пронзительный женский крик. Крик, полный невыносимого ужаса.

Мама.

— Аким, собирай дворовых! — рявкает Дана, в мгновение ока превращаясь из принцессы в фурию. — Живо! У нас чужой!

Она срывается с места и бежит к дому, путаясь в длинном подоле.

Мы с Кэт, забыв про исчезнувшую магию, бросаемся за ней.

Мы врываемся в парадную залу и замираем, парализованные открывшейся картиной.

Во главе длинного дубового стола сидит мама. Идеально прямая спина, гордо поднятый подбородок, руки невидимы под столешницей. Полная грациозности и достоинства Талия.

Позади неё, чуть сбоку, стоит Рогожа. Его тяжелая рука по-хозяйски покоится на её хрупком плече.

В камине уютно потрескивают дрова. Ровным светом горят свечи в многоярусных канделябрах. В тишине размеренно тикают напольные часы.

Мирная, тошнотворно-сладкая идиллия.

Рогожа рассматривает нас с ленивым интересом. Он едва заметно склоняет голову набок, не убирая руки с маминого плеча.

На лице мамы блуждает мягкая, отстраненная улыбка.

— Добрый вечер, девочки, — её голос звучит слабо, как шелест бумаги. — У нас гость. Мы мило беседуем.

Я моргаю, пытаясь понять: она снова не в себе или играет роль? Слишком спокойная. Слишком выдержанная.

Но эта идиллия трещит по швам, стоит опустить взгляд на стол.

Два пустых бокала. Опрокинутая бутылка нашего лучшего марочного вина. Темно-бордовая жидкость залила белоснежную скатерть вязким пятном. Она продолжает сочиться тонкой струйкой, капая с края стола на паркет.

Кап. Кап.

В воздухе висит сладковатый аромат вина, сквозь который пробивается резкий, железистый запах. Запах крови.

Это не игра воображения.

— Девочки, уже поздно. Идите спать, — мама улыбается шире, лучась жутковатой безмятежностью. Но я вижу, как подрагивают её ресницы.

Рогожа тягуче, с издевкой возражает:

— Пусть присоединяются. Подождем вашего братца вместе.

Мамины плечи едва заметно вздрагивают, но она не опускает голову.

— Принесите бокалы, дочки, — рассеянно просит она.

Рогожа щурится, переводя взгляд на Дану.

— И заодно захвати расписки. Мои.

Волосы Даны непослушно топорщатся, словно наэлектризованные. Она делает шаг вперед.

— Мы ничего тебе платить не будем! — выплевывает она. — Это ты нам должен! Был должен отцу. Из-за этих златых ты его и убил!

Кэт испуганно жмется к Дане, хватая её за руку.

Я со страхом смотрю на маму. Она тяжело моргает, пытаясь разлепить веки. Голова начинает крениться.

— Дана… делай, что он велит, — строго говорит она, но голос срывается в усталый, отчаянный шепот: — Прошу тебя.

— Дана всё отдаст! — вмешиваюсь я, делая шаг вперед и принимая огонь на себя.

Я встречаю негодующий взгляд сестры. Тьма в прядях Даны шевелится, черная дымка сочится из уголков глаз. Она готова убивать. Кэт обхватывает её за талию, якоря, не давая сорваться.

Я поворачиваюсь к Рогоже:

— Арта не будет. Мы заплатим за него. Забирай расписки и уходи.

Дана шумно выдыхает, готовая возразить, но не успевает.

Мама сдается. Силы окончательно покидают её. Подбородок падает на грудь, и она заваливается вперед, ударяясь лбом о столешницу с глухим стуком. Без сознания.

— Что ты ей подсыпал⁈ — ахаю я, бросаясь к ней.

Бой напольных часов, пробивших полночь, заглушает мой крик. Двенадцать ударов.

Время вышло.

Мы дергаемся к столу, но Рогожа быстрее.

Он рывком отодвигает стул. Мама бесформенным кулем валится на пол.

Рогожа выхватывает из-за пояса охотничий нож, приседает и приставляет лезвие к её горлу.

Мы застываем, боясь даже вздохнуть.

— Упс. Время вышло, — безумная, кривая улыбка перекашивает лицо убийцы. — Ничего личного, девочки.

Он проводит языком по пересохшим губам.

— Я убью тебя, — шипит Дана. Тьма вокруг неё сгущается.

Я смотрю на маму. И понимаю, откуда запах крови.

Её юбка пропитана кровью. От запястий, спрятанных под столом, тянутся багровые следы. Рогожа порезал ей вены. Вино на скатерти было лишь маскировкой. Она истекает кровью у нас на глазах, пытаясь нас защитить.

Капли вина продолжают падать со стола, смешиваясь с лужей маминой крови на паркете.

Секундная стрелка отстукивает набатом в голове. С каждым тиком жизнь уходит из мамы. Говорят, в панике люди мечутся. Вранье. Мы стоим, пригвожденные к полу ужасом.

Неожиданно раздается грохот! Выводит из тупого оцепенения.

Створка окна с треском распахивается, ударяясь о стену. Ветер врывается в залу, гася часть свечей.

Рука Рогожи с ножом вздрагивает.

Кэт визжит.

На подоконник запрыгивает фигура.

Неужели это Арт⁈

Он весь в грязи, мокрый, бледный. Оценивает ситуацию за долю секунды и замирает, как сжатая пружина.

— Явился, — самодовольно тянет Рогожа. Свободной рукой он делает пасс в воздухе, словно отгоняя назойливую муху, и направляет невидимую волну запаха в сторону Арта.

Запах крови. Запах смерти.

У меня немеют кончики пальцев. Мама умирает. Энергия её угасающей жизни вырывается наружу.

Арт ведет носом. Принюхивается. И его глаза расширяются.

— Стой! — кричу я.

— Арт! — вопят Дана и Кэт.

Но он не слышит.

Рогожа предупреждающе дергает ножом, оставляя на шее мамы царапину. Выступает капелька крови.

— Давай, давай, ближе, — шепчет убийца, с наслаждением подзывая брата.

Арт впадает в транс. Запах смерти сводит его с ума. Для него перестает существовать мир, сестры, убийца с ножом. Есть только источник голода.

Осторожной, хищной походкой он скользит к умирающей матери.

Прямо на наших глазах он начинает меняться.

Его бледное лицо вытягивается, превращаясь в синюшную, заостренную маску. Белки глаз заливает чернильной чернотой. Волосы на голове удлиняются, чернеют, падая на плечи сальными патлами. Пальцы на руках вытягиваются в костлявые отростки, увенчанные черными когтями.

Рогожа презрительно кривится.

— Полукровка мортов, — сплевывает он. — Вот твое истинное лицо. Животная тварь! Таким не место среди людей. Видел бы ваш отец-либерал это отродье сейчас! А еще запрещал мне продавать ему муть.

Арт замирает. Моргает.

На секунду человеческий облик возвращается. В его глазах вспыхивает ужас и узнавание. Он видит маму. Видит свою кровь.

Но Мортовская природа берет верх. Тело снова искажается тьмой. Шаг за шагом он приближается, борясь сам с собой. Его трясет.

Рогожа надменно обводит нас взглядом, наслаждаясь своей властью.

— Да, давай! — глумится он над Артом. — Выпей свежей человеческой смерти! Убей её! И навсегда останешься мортом, тем, кто ты есть! Назад дороги нет. Ты больше никого не обманешь человеческой мордой!

Арт ревет. Звук нечеловеческий, полный боли и ярости.

Его внутренний конфликт разрывает его на части. Запах крови туманит разум, Морт требует пищи, требует смерти. Но где-то глубоко внутри всё ещё жив Арт. Мальчик, который любил ромашки. Брат, который спас Дану из огня.

Он заносит когтистые руки. Разворачивается вполоборота…

И с диким ревом отшвыривает тяжелый дубовый стол к окнам!

Посуда бьется вдребезги.

Он сделал выбор. Тьма не смогла поглотить его разум полностью.

Рогожа не успевает среагировать. Он слишком расслабился, уверенный, что монстр убьет нашу мать.

— Арт, пожалуйста! — всхлипывает Кэт.

— Останови его! — кричу я Рогоже, не понимая, что Арт атакует убийцу. — Мы всё отдадим!

Рогожа отшатывается, шаря глазами в поисках пути отступления.

Арт делает бросок. Одно смазанное движение.

Я зажмуриваюсь.

Раздается звук короткой борьбы. Слышится звон упавшего ножа. Хриплый, сдавленный стон.

— Да! — орет Дана над ухом. — Убей его! Задуши эту мразь!

Я распахиваю глаза.

Брат в обличье морта держит Рогожу за горло. Одной вытянутой рукой он приподнял здоровенного мужика над полом.

Рогожа хрипит, бьет ногами по воздуху, тщетно цепляясь за железные когти, сомкнувшиеся на его шее. Лицо убийцы багровеет.

Арт упивается своим могуществом. В его черных глазах нет пощады.

Рогожа дергается в последний раз, закатывает глаза и обмякает, потеряв сознание.

— Да! — продолжает вопить Дана в экстазе мести. — Прикончи его!