Глава 67.

— Он поцеловал меня, против моей воли! Вот! — заявила нервно Аня. — Его поступок совершенно не достоин приличного человека. Потому что я не позволяла ему этого!

Я даже с облегчением выдохнула и чуть улыбнулась. Ладно — хоть не убил никого.

И когда Петр успел? Неужели, когда я оставила их вдвоем на дороге. Ведь Ростопчин до сих пор не вернулся, находился, как я понимаю, в полицейском участке на допросе официантки. Так было написано в записке, которую от Петра принесли чуть раньше. Но поцелуй точно не мог служить поводом для увольнения. Мне нравилась его работа, и, наверное, стоило просто поговорить с Ростопчиным строго насчет Анюты, но только не отказывать в службе.

— Анюта, ты преувеличиваешь, но я понимаю тебя и, — начала я.

— Нина Георгиевна, добрый вечер, — раздался вдруг голос от приоткрытой двери, в кабинет стремительно вошел Петр. — Я действительно поступил неподобающе, Анна Михайловна права. Но я готов отвечать за свои поступки. Я люблю вашу дочь и прошу ее руки.

Повисло напряженное молчание. Аня начала хватать ртом воздух, в ужасе глядя на Петра. Владимир нахмурился, а Ростопчин поднял выше подбородок, совершенно уверенный, что поступает теперь верно. Я же громко вздохнула. Понимала, что сейчас разразиться трагедия большая, чем украденный поцелуй Петра.

Аня была дочерью Владимира, а Петр был его племянником. И их союз не мог случиться никак. Они были родственниками. И знали об этом только я и Баскаков.

Первым нашёлся Владимир и твердо заявил:

— Это невозможно, Пётр. Твой отец никогда не даст на это своё благословение.

— Отчего же? Наш род из благородных. Разве Нина Георгиевна будет против породниться с дворянами? — выдал основной козырь Ростопчин, гордо выпрямившись.

— Матушка, я не желаю этого! — воскликнула Аня, наконец придя в себя, и недовольно глядя на молодого человека. — Вы же не выдадите меня за постылого? Пётр Алексеевич мне совершенно не нравится.

— Странно это слышать от вас, Анна Михайловна, — как-то хмуро произнёс Пётр, сверкая на нее глазами. — Вы ведь были совсем не против, когда я целовал вас сегодня у машины. Только потом зачем-то начали эту истерику с пощёчинами.

Я округлила глаза. Оказывается, всё было не так просто между этими двумя. Поцелуи, пощёчины. Что же там сегодня случилось на дороге, когда я оставила молодых людей наедине со сломанным «Панардом»?

— Пётр, успокойся! — опять вклинился в разговор Владимир, подойдя к племяннику. — Мы поговорим с тобой об этом позже, наедине. Я всё тебе объясню.

На следующее утро у меня в спальне появился Петр, довольно рано, когда я еще завтракала в компании Людочки. По утрам я редко ела с семьей в столовой, мне больше нравился утреннее уединение в своей спальне.

Едва молодой человек вошел, я сразу отметила, что он очень плохо выглядит. Как-то осунулся и темные круги под глазами.

— Ты плохо спал, Петр? — поинтересовалась я, зная, что вчера после ужина Владимир на повышенных тонах говорил с племянником в моем кабинете.

И я прекрасно знала, что он запретил Петру приближаться к Ане. Не знаю, сказал ли он, что она наша дочь, но когда Баскаков уезжал вчера, он, целуя мне руку, тихо сказал: «Не беспокойся, Нина. С Петром я все уладил, Аню он больше не побеспокоит».

— Да, Нина Георгиевна. Не сомкнул глаз, — как-то тяжко вздохнув, ответил Ростопчин.

— Переживал из-за Анечки?

— Эээ, — он замялся, видимо я оказалась права. — Но это сейчас не важно. Я пришел по другому поводу. Хотел вчера вам все доложить, но был не в состоянии.

— Хорошо, пройди. Выпей с нами чаю.

Он кивнул, усевшись с нами за небольшой стол. Рита тут же подсуетилась, достав из серванта еще одну чашку.

— Так о чем ты хотел поговорить со мной? — спросила я, наливая Петру чай из пузатого фарфорового чайника.

— Хотел наедине, — ответил молодой человек.

Я тут же велела Рите выйти, а внучку, которая уже доела свои блины, отправила одеваться. Она была в ночной рубашке и халатике. Я разрешала Людмиле по утрам приходить ко мне так, неодетой и непричесанной, пока ее гувернантка госпожа Минер, завтракала со слугами на кухне.

— Вчера у пристава на допросе Александра Швецова подтвердила слова Михаила Андреевича, — сказал Петр едва мы остались одни.

— Та самая Шурочка?

— Именно так, Нина Георгиевна. Она заявила, что ваш бывший муж действительно был с ней в спальне в тот момент, когда послышались выстрелы с улицы.

Я со звоном отставила чашку, помрачнев. Известие, прямо скажем, было неприятное.

— А что еще она рассказала?

— Что, Михаил Андреевич немедля бросился вон из спальни, посмотреть, что случилось. Видимо, в тот момент он и выглянул в окно, где я его и увидел. Вот так всё непонятно получается.

Он вздохнул и начал теребить серебряную ложку пальцами.

— А не могла эта Шурочка солгать? Ты же говорил, что её можно было подкупить.

— Вряд ли. Она, наоборот, была обижена на Михаила Андреевича, что он не дал ей денег, которые пообещал за её ласки. А просто сбежал куда-то. Она не знала, что его арестовали. Потому и ушла из вашего дома так быстро в тот вечер. Обиделась.

— И где же она была всё это время? Почему полиция не могла её найти?

— Полиция и не искала. Я её нашёл. Её мать на следующий день заболела, Александра уезжала к ней в деревню. И, похоже, она говорит правду. Вчера полиция обыскала её комнатушку в доходном доме и не нашла никаких денег и ценностей. Вряд ли бы она не воспользовалась деньгами, если бы Литвинов заплатил ей.

— Ты уверен?

— Да. Вы бы видели эту дамочку, Нина Георгиевна. Эта Шурочка проста как валенок. Бесхитростна и примитивна. Точно врать не станет, вчера в полиции дрожала как осиновый лист.

— Ясно. И что ты обо всём этом думаешь?

— Не знаю, что и думать. Но, возможно, мы ошиблись. И Михаил Андреевич действительно невиновен. К тому же эти надрезанные шланги в автомобиле — точно кто-то устроил. И не ваш бывший муж, он сейчас в тюрьме.

— Ты думаешь, убийца кто-то другой, не Литвинов?

— Да, теперь я склоняюсь к этой мысли. И скорее всего это мужчина. Так как женщины не разбираются в автомобилях, да и немногие мужчины понимают в внутреннем устройстве машин. Это большая редкость.

Мы замолчали. Я снова отпила от чашки, не зная, как поступить дальше. Но то, что настоящий убийца, оказывается, был на свободе, меня не просто озадачило, а даже напрягло.