Глава третья

Дальнейшее Надя помнила урывками. И потом, пытаясь восстановить цепь событий, она подумала, что с тех пор, как Роберт её поцеловал, её словно опоили.

Она послушно поехала с ним в какой-то отель (у неё ещё хватило разума позвонить в хостел и снять бронь). Отель был, видимо, из тех, куда приезжают те, кто регистрируется как «мистер и миссис Смит». Обстановка спокойная, уютная, уединенная, никаких вычурных излишеств.

Пока они стояли у стойки администратора, Роберт обнимал Надю за талию. Его рука — вот всё, что интересовало её в данный момент. Он держал Надю так, словно она принадлежит ему по праву.

Надо ли говорить о том, что едва за ними закрылись двери номера, как они буквально набросились друг на друга, сметая все преграды, разрушая все оковы. Причём, Надя ничуть не отставала от Роберта в проявлениях своей страсти. Её инициатива распаляла его ещё сильнее, потому первый раз у них получился достаточно быстрый, но очень острый по накалу страстей и по финалу.

Им потребовалось время, чтобы прийти в себя. Утомившись от избытка эмоций, Надя погрузилась в неглубокий сон.

Но вскоре она проснулась, почувствовав, как Роберт касается губами и языком её груди. Возбуждение и желание внезапно вернулись, будто и не уходили, и Надя судорожно вздохнула, вцепившись в плечи Роберта.

Он взял её за запястья и прижал её руки к подушке над её головой, а сам устроился сверху, большой и горячий. Смотрел прямо в глаза.

— Я вижу в твоих глазах страсть. Не закрывай их, когда мы будем друг друга любить, — шептал он. — Давай попробуем с открытыми глазами? Очень хочется видеть, что там происходит. Не закрывай, пока сил хватит.

Надя кивнула, глядя в его потемневшие глаза.

Не отпуская её взгляд, он несколько раз легко и нежно поцеловал её губы, потом подбородок. Целуя её шею, он не мог видеть глаза, потому периодически поднимал голову, проверяя. По реакции Нади он понял, что шея — одно из самых чувствительных её мест, потому долго не оставлял её, касаясь то губами, то языком, то зубами. Надя изо всех сил прижимались к нему, она обессилела от этой прекрасной мучительной пытки.

Целуя её грудь, смотреть в глаза было легче, но он понял, что сам загнал себя ловушку: у Нади были такие глаза, что он уже держался из последних сил, возбуждение невозможно было не то что контролировать, а хотя бы мало-мальски сдерживать.

Потому, когда Надя не справилась первая, закрыла глаза, и мучительно застонав, подалась к нему всем телом, он тоже сдался, закрыл глаза, вошёл в неё, и вскоре они опять оглушённые и ошеломлённые приходили в себя.

Они уснули в три часа, когда уже было светло, а в пять Надя проснулась. Всё тело ныло так, словно в нём не было ни одной целой кости. Целый день плавания и ночь любви дали себя знать.

Роберт крепко спал. Она смотрела на его беззащитное во сне лицо, на чувственные губы, длинные ресницы… На его шее и плечах были пятна, оставленные её губами и зубами. Это сделала она?! Что с ней произошло?

Внезапно до Нади дошёл весь смысл происходящего. Она словно очнулась.

Она в чужом городе в каком-то отеле лежит в кровати с незнакомцем! Ведь она ничего, ничего о нём не знает! Только то, что он сам сказал, а сказать можно всё, что угодно.

Надя никогда не понимала, как женщины становятся жертвами мошенников, альфонсов и разных маньяков. А вот так и становятся! Она в полной мере ощутила это на себе. Он посмотрел, и ты пропала, и всё, нет тебя! Воля полностью парализована.

Ведь этот Роберт мог сделать с ней всё, что угодно. И до сих пор может.

Ей вдруг стало очень страшно. Она неслышно выскользнула из кровати, быстро оделась, и схватив сумку, выскочила в коридор, тихо прикрыв двери.

Его сумка тоже была там, в номере, но у Нади никогда не хватило бы духу устроить обыск.

Она спустилась к администратору и попросила вызвать ей самое надёжное такси.

Через сорок минут Надя была на автовокзале, а через полтора часа ехала в свой город на автобусе дальнего следования.

Почувствовав, наконец, себя в безопасности, и глядя в окно на летние пейзажи, залитые солнечным светом, Надя вспоминала прошедшие сутки.

Как бы то ни было, надо признать, что это был один из прекраснейших дней в её жизни. И безусловно, самая потрясающая ночь.

Конечно, у неё давно не было секса. Больше года не было вообще, а до этого ещё почти год Максим с ней лишь отбывал номер.

Но даже раньше, в лучшие их времена, даже тогда не было ничего близко подобного тому, что она испытала несколько часов назад.

Это было потрясающе! Это было волшебно, экстравагантно, необыкновенно. Они словно парили вдвоём; она была уверена, что Роберт тоже это чувствовал.

Он отыскал в ней настоящую, страстную, сексуальную женщину и выпустил на свет божий. Спрашивается, как её теперь загнать обратно?! Ведь Роберта больше рядом нет…

* * *

Надя приехала домой днём, разобрала сумку и легла спать. Хорошо, что завтра воскресенье, ещё день на отдых и на то, чтобы прийти в себя.

Она спала и спала, видимо, от усталости и стресса. Встала, разгрузила стиральную машину и снова улеглась.

Проснулась в семь часов утра, и обнаружила, что вчера вечером ей несколько раз звонил Малиновский, но у телефона был выключен звук.

Картина! Видимо, можно её забрать. Надя осмотрела стены в поисках хорошего, крепкого гвоздя. К счастью, в стенах было много всего того, что женщины называют гвоздями, а мужчины знают тысяча и одно название этих предметов.

Надя приготовила молоток и маленькие гвозди, чтобы набить по периметру картины, — для верности. Звонить Малиновскому рано, выходной всё же, пусть он спит.

Она сходила в магазин за продуктами, позавтракала. Пока размышляла, во сколько прилично будет позвонить, Малиновский позвонил сам.

После взаимных приветствий он выразил радость, что она ответила, наконец, и сообщил: можно забирать картину.

Оказывается, опись и ревизию провели ещё в четверг, а в пятницу утром все родственники Кира Соломоновича улетели в Москву.

— Во сколько вам удобно, Надежда Сергеевна? Могу заехать за вами, я пока тут. Мне нужно проконтролировать вступление завещания в силу и передать письмо Родиону Игнатьевичу. А он прибыл только вчера поздно вечером.

Надо же! "Прибыл"-таки!

Конечно, Надя понимала, что контракт есть контракт, и вины внука нет. Кир Соломонович понимал. Он не осуждал. А кто она такая, чтобы осуждать? Просто очень грустно, что так всё вышло.

— Не нужно за мной заезжать. Вы на какое время договорились о встрече с Родионом Игнатьевичем?

— На четырнадцать часов.

— Отлично, подойду к этому времени.

…Малиновский, конечно же, поджидал её, сидя в машине у ворот дома Кира Соломоновича. А ныне Родиона Игнатьевича. Поцеловал её руку — до чего ж галантен! Почему он её совсем не привлекает как мужчина? Ведь красив, умён. Богат. Женат, конечно. Но Надя была уверена, что если бы он был холост, всё равно не вызвал бы в ней всего того, что смог вызвать Роберт… Так. Опять?!

— Где вы так загорели, Надежда Сергеевна? В четверг вы не были столь…смуглы.

— Ездила в аквапарк в пятницу. Вчера вернулась. Устала, потому не слышала, как вы звонили.

— Ничего страшного, Наденька, — он взял её за локоть и позвонил в ворота.

«Уже Наденька?! Ох, Эрнест Леопольдович!..»

Ворота открылись, и Надя с Малиновским, продолжающим держать её за локоть, пошли по аллее к дому.

Они уже подходили, когда двери распахнулись, и на крыльцо лёгким шагом вышел…Роберт. Это совершенно точно был он, она ни с кем не смогла бы его спутать; только сегодня в зелёной футболке и светлых летних брюках.

Увидев их, он замер, а Надя, взвизгнув от неожиданности и шока, спряталась за спину Эрнеста Леопольдовича. Малиновский не знал, радоваться её поведению или пугаться самому.

— Что с вами, Надежда Сергеевна? — воскликнул он и пользуясь случаем, схватил её за руки.

— Там…там… — она с ужасом смотрела на онемевшего Роберта.

— Там Родион Игнатьевич, Наденька! Вы же не знакомы? Что с вами? Вы побледнели!

Ах, это Родион Игнатьевич! Вдруг поняв, с кем её свела судьба по дороге в аквапарк, Надя начала хохотать. Он назвался чужим именем! Он не маньяк и не мошенник. И не альфонс. Но он дон жуан обыкновенный, авантюрист и лгун! Хорошо, что она удрала от него вчера утром!

Малиновский смотрел на её смеющийся рот, она очень нравилась ему такая вот непредсказуемая. Не холодная, как обычно. Нравилась больше, чем всегда.

— Я вам не мешаю? — вдруг подал голос пришедший в себя Родион Игнатьевич, бывший Роберт.

— Простите, Родион Игнатьевич! Здравствуйте ещё раз! Разрешите представить, Надежда Сергеевна Старцева. Это ей Кир Соломонович оставил картину «Раненая Сирена». Я позвонил Надежде Сергеевне, чтобы она забрала картину. Необходимо выполнить волю умершего.

— Здравствуйте, — кивнула Надя.

— Здравствуйте, Надежда Сергеевна! Здравствуйте, Эрнест Леопольдович! Прошу всех в дом, — Родион Игнатьевич посторонился, пропуская визитёров.

— Проходите в гостиную, присаживайтесь. Чай? Кофе?

— Гости, отказавшись от напитков, сели на диван. Хозяин устроился в кресле напротив них.

— Можно спросить, Надежда Сергеевна, что вас так испугало, когда мы только пришли? — не унимался дотошный Малиновский.

— Мне показалось. Я обозналась. Перепутала Родиона Игнатьевича с другим человеком. Извините, Родион Игнатьевич, — она бросила на него холодный взгляд. Он не сводил с нее глаз.

— Точно перепутали, Надежда Сергеевна? Не я вас испугал?

— Точно не вы. Того человека звали по-другому.

На его скулах вспыхнули два красных пятна. Надя удивилась: неужели стыдно? Да ладно!

Малиновский, который явно что-то заподозрил, переводил взгляд с лица Нади на лицо Родиона Игнатьевича, потом обратно, и так несколько раз. Потом ему надоел их скрытый диалог, ему не нравилось, когда он чего-то не понимал.

— Вот письмо, которое оставил Кир Соломонович вам лично, — он протянул Родиону Игнатьевичу абсолютно запечатанный, словно нетронутый конверт. Надя в очередной раз восхитилась хитрости Малиновского. Молодец! Совсем не обязательно Родиону знать, что письмо прочитали.

— С вашего позволения, — хозяин дома встал и вышел из гостиной. Не хотел читать письмо от деда при посторонних. Тоже прав.

Он вернулся через несколько минут, принёс картину. Надя видела, что глаза его покраснели. Всё-таки ему больно и грустно. Острое сочувствие шевельнулось в душе Нади. И ещё что-то, похожее на нежность.

Надя достала из сумки плотную обёрточную бумагу, шпагат и мягкую плюшевую ткань, чтобы обернуть картину.

— Надежда Сергеевна, — откашлявшись заговорил Родион. — Продайте, пожалуйста, мне эту картину. Без неё коллекция неполная. Поймите, это фамильная ценность. Это очень дорого для меня.

Ведь он прочитал письмо! Кир Соломонович всё ему объяснил! Конечно, он не в курсе, что Надя знает содержание письма, но всё же! Как так? Неужели эта картина настолько дорога ему?

— Картина не продаётся, — твёрдо сказала Надя.

Малиновский с нескрываемым интересом наблюдал за происходящим.

— Надежда Сергеевна! Зачем вам картина?

— Родион Игнатьевич! Вы сейчас пытаетесь оспорить последнюю волю вашего деда? Кир Соломонович был очень мудрым человеком, и он знал, что делает! Не беспокойтесь! Я не собираюсь спекулировать памятью. Картина будет находиться у меня дома.

— Надежда Сергеевна! Вы упрямитесь, потому что сердитесь на меня! За обман.

Ну и нахал! А у Малиновского скоро глаза на лоб вылезут…

— Родион Игнатьевич, как вам не стыдно? Вы такого мнения о себе! Вы всерьёз считаете, что я ставлю в один ряд ваши интрижки и память об уважаемом мною человеке?!

— Интрижки?! — вскипел он. Глаза его смотрели сейчас на Надю с неподдельным гневом.

— Именно, — препираясь с ним, Надя аккуратно упаковывала картину. Он следил за ней гневным взглядом.

— Назовите вашу сумму, — тихо и будто угрожающе сказал он. Но Надя больше не боялась его.

— Картина не продаётся, — повторила Надя и поднялась, закончив своё дело. — С вашего позволения.

— Это ваше окончательное решение, Надежда Сергеевна? — он продолжал испепелять её взглядом.

— Абсолютно. До свидания, — она посмотрела на Малиновского и пошла к двери.

Малиновский вскочил, намереваясь увязаться за ней.

— Родион Игнатьевич, я вам больше не нужен?

— Очень нужны, Эрнест Леопольдович! У меня к вам…эээ…ряд вопросов.

Надя слышала по голосу, что он опять лжёт. Он просто не хочет, чтобы Малиновский пошёл с ней!

Наде вдруг стало весело, несмотря на неприятную беседу с Родионом. Теперь она называла его так, думая о нём.

Она вышла из гостиной, затем из дома, и пошла по аллее к воротам, прижимая к себе картину Кира Соломоновича.

Дома она её сразу повесила, села на диван и начала думать обо всём, что случилось. Как интересно распорядилась судьба, когда свела их в чужом городе. А теперь Родион здесь… Но вряд ли надолго. Он же путешественник. Кочевник, как сказал его дед.

Неожиданно на неё вновь нахлынули воспоминания о ночи, которую они провели вместе. Она была уверена, что и он думает об этом. Читала это в его глазах сегодня, конечно, до инцидента с картиной. Она по-прежнему сгорала от желания при виде него. Но она на него зла. Очень зла.

…Прошли три дня. Надя вернулась к работе, и вскоре занятость и суета принесли успокоение. Правда, после ухода Кира Соломоновича ей на работе стало тоскливо. Она постоянно вспоминала его, как спешила к нему каждый день, как таскала камни в его сад, как потом он рассказывал ей о своей жизни…

Надя приняла решение уволиться и искать новую работу, иначе так и будет постоянно в печали. Написала заявление. До выходных работает, и всё. Опять на поиски.

В четверг вечером раздался звонок в домофон. Если бы она не знала, что Малиновский вернулся в N, решила бы, что это он. Но он позвонил ей в воскресенье вечером, видимо, когда Родион его «отпустил», сообщил, что уезжает, но не прощается.

Надя спросила, кто, и сразу узнала голос, хоть он сказал просто: я. Итак, он всё-таки пришёл к ней.

Пока гость поднимался на её этаж, она занималась дыхательной гимнастикой, чтобы выглядеть спокойной и уравновешенной.

— Привет, — Родион поздоровался и вошёл в её тесную прихожую так, словно делал это каждый день. От скромности он явно не умрёт.

— Добрый вечер, — отозвалась Надя, запирая за ним двери. — Чем обязана?

— Шёл мимо, дай, думаю, зайду, — усмехнувшись, он прошёл в комнату и сел на диван, прямо напротив картины.

— Откуда у тебя мой адрес?

— В документах нашёл. Ты же упоминаешься в завещании, — он чувствовал себя очень свободно и естественно, судя по всему. Сидел, скрестив ноги и вытянув их перед собой, а руки сложил на груди. — Хотел предложить тебе любую другую картину на выбор взамен этой, но вижу, бесполезно. Что ж, может, дед и прав.

Он задумался на несколько секунд. Надя смотрела на его рыжие волосы, прямые брови и «непутёвые» глаза, в которых сейчас затаилась грусть, и сердце не могло вместить всю теплоту и нежность, которые она чувствовала к нему. Но нельзя давать слабину. Он обманщик; она играла тогда вслепую, а он крапленой колодой.

— Чай будешь? — спросила она.

— Да.

— Тогда прошу на кухню, — усмехнулась Надя.

— Ты очень похожа на эту Сирену с картины. Если бы не знал, что картина написана давно, решил бы, что деду позировала ты, — задумчиво сказал он, помешивая чай ложечкой. Оказалось, что он любит крепкий чай с сахаром.

— Эрнест Леопольдович заподозрил меня в том, что я была натурщицей у Кира Соломоновича.

— Что у тебя с Малиновским? — он поднял на неё глаза.

— Ничего, — Надя покачала головой. — Мы познакомились после того, как он нашёл моё имя в списке наследников.

— Он слишком увивается около тебя.

— Это его проблемы, меня этим не проймёшь. Даже если бы он был не женат. А он женат.

— Откуда знаешь?

— Ниоткуда, просто уверенность.

— Хорошо, одной проблемой меньше, — кивнул Родион. — Расскажи мне, как ты познакомилась с моим дедом?

Надя рассказала о своей учёбе в «художке».

— Надо же, я ведь тоже там учился, приезжал из Москвы, жил у деда с бабушкой. Но ты уже выпустилась к тому времени. И вышла замуж. Не стала меня ждать, — он тепло смотрел на неё.

— А потом, когда я вернулась сюда после развода, устроилась социальным работником, чтобы ухаживать за пожилыми, помогать им, — Надя поспешила уйти от опасной темы. Сердце громко стучало. Лишь бы он не услышал. — Среди моих подопечных оказался Кир Соломонович.

— Я видел твои горки, очень красиво.

— Спасибо.

— Тебе спасибо. Ты очень радовала деда в последние его дни, он рассказывал о тебе постоянно, когда я звонил.

— Он был одним из лучших людей, кого я знаю.

— Да. К сожалению, я опоздал. В понедельник было девять дней, ездил к нему.

Они долго говорили о Кире Соломоновиче, делились воспоминаниями. Эти воспоминания очень их сближали, роднили.

— Ох, тебе же завтра на работу, прости, — Родион нехотя поднялся из-за стола. Уже начинались сумерки, время перевалило за одиннадцать вечера. — Время с тобой пролетает незаметно. И я чуть не забыл, зачем пришёл-то.

Они были уже в прихожей, когда он достал из кармана ключи и протянул Наде.

— Машину твою привезли, отремонтировали. Она тут, на стоянке возле дома.

Он организовал транспортировку её машины! И оплатил ремонт, так получается.

— Спасибо огромное, Родион, я не представляла, как поеду за ней! — она увидела, как его глаза вспыхнули, когда она назвала его по имени. — Сколько я должна?

— Нисколько, — он взялся за ручку двери.

— Нет, так дело не пойдёт! — Надя схватила его за рукав.

— Хорошо, — он отпустил ручку двери и повернулся к Наде. — Сколько я тебе должен за самую лучшую ночь в моей жизни?

Надя вспыхнула.

— Это…другое, зачем ты? — она чуть не плакала.

— Вот именно. Просто пойми, что я не возьму с тебя денег, и давай закроем эту тему раз и навсегда.

Он провёл пальцем по её щеке, и Надя приложила все силы, чтобы не начать млеть и плавиться прямо тут.

— Как я отчаялся, когда понял, что ты убежала от меня! И как счастлив теперь, что ты — это ты, и так быстро нашлась. Сердишься за обман, я вижу, — шептал он. — Прости меня. Я знаю, ты простишь. Когда хотел сказать настоящее имя, уже очень боялся тебя спугнуть. Ничего, ты немного позлишься, и всё пройдёт.

Он всё-таки не выдержал, легко поцеловал её в губы. Посмотрел в испуганные глаза.

— Её нет. Я подожду, когда она появится.

— Кто? — спросила Надя, у которой кружилась голова.

— Не кто, а что. Страсть, — он легко коснулся пальцем кончика её носа и вышел за двери.

Закрыв за ним, Надя прислонилась спиной к двери. Сердце стучало так сильно, что отдавалось в голове, шумело в ушах. Да уж. В искусстве соблазнения равных Родиону нет.