Глава 14. Он
— Ревнуешь? — Наташа прижимается, хлопая ресничками. — Тебе не о чем беспокоиться, меня интересуешь только ты, мой настоящий мужчина.
Резануло что-то.
Нет, не ревную! Это было бы глупо… К тому же в возрасте Сергея я сам заглядывался на молодых училок, а у Наташи фигурка отличная, она танцами занимается…
— Больше не звони. Ясно?
— Родион…
— Не звони Сергею, я сказал! Как ты вообще себе это представляешь? Мы договорились, что ты увольняешься. Контактов с моими детьми у тебя быть не должно, и точка.
— Но…
— Без но, Наташ. Или ты не понимаешь, как это выглядит?
В глазах Натальи появляются слезы:
— Я просто… Просто переживаю!
Вырвав руку из моих пальцев, Наташа отворачивается и ныряет в сумочку, ищет там что-то, потом прикладывает салфетку к мокрым глазам.
— Наташ.
— Что?! Ты пропал… Ты бросил меня в мой праздник. Просто бросил… — говорит глухим голосом. — И за все выходные от тебя — ни звонка, ни строчки! Знаешь, сколько раз я тебе писала, звонила…
— Да уж, догадываюсь, — усмехаюсь. — Выключай сырость, Наташа. Мне нужно было решить дела с семьей.
О том, что меня на выходные в квартире закрыли, говорить не хочется. Стыдно, что ли? Или за этим стоит что-то другое?
Чувств много, все туго переплетены. Так, с ходу и не разобраться…. Даже в самом себе не разобраться! А в другом человеке? Вообще потемки…
— Хорошо, — всхлипывает. — И как… успехи?
Наташа бросает на меня взгляд, в котором чувствуется претензия и обида. Да, я поступил, как сволочь, если смотреть на все ее глазами. Но иного выбора у меня не было, только и всего. И я не считаю, что ей нужно знать обо всем на свете. Я и с женой-то не всем делился, женщиной, которая родила мне двоих замечательных детей, и была рядом с самого начала! С ней, и то не делился… А уж с Наташей, с которой еще толком ничего и не было, тем более, делиться не стану.
— Я съехал, — отвечаю коротко.
После моих слов глаза Наташи просыхают.
— Съехал? Окончательно?
— Да.
— Снял квартиру?
— Да.
— В каком районе? — быстро-быстро вытирает нос. — Может быть, тебе помощь нужна? Разложить вещи, приготовить что-нибудь, создать уют… — добавляет. — Я могу!
— Не стоит, Наташ. Справлюсь сам.
— Но я могу…
— Знаю, что можешь, Наташ. Но мне сейчас не нужно, чтобы меня опекали. Понимаешь?
— Да, — улыбается. — Конечно, понимаю. Ты с трудом вырвался из-под душной опеки и вечных упреков жены. И тебе в любой помощи может видеться угроза осуждения. Просто пойми, я — не она. И со мной так не будет, как с ней. Я тебя уважаю и ценю, как мужчину. И… если ты вдруг все-таки решишь попросить о помощи, то знай, я буду делать все по-твоему. Так, как тебе удобно… Никакой отсебятины и нудных нотаций. Ты волен сам выбирать… И только ты знаешь, как тебе лучше!
И вроде слова такие, правильные, и все в тему… Но отчего-не отзываются они во мне, и не наступает той эйфории, которую я чувствовал рядом с Наташей.
Пытаюсь нащупать ростки теплых чувств к ней, но ощущаю только легкое, но острое раздражение: куда она лезет? Зачем столько лишних слов?
— Ты такой напряженный. Понимаю, было непросто, — кивает она и оглядывается. — А тебе не кажется, что здесь слишком шумно?
— Голова что-то раскалывается.
— Давай я закажу нам по кофе с собой и прогуляемся на улице. В воздухе пахнет весной… и любовью!
Невольно делаю еще одно сравнение — Ирина бы с видом королевы отправила к кассе за кофе меня, а сама бы поправила помаду и отправила бы несколько сообщений…
Почему мысли о жене не дают покоя. Сравниваю ее во всем с Наташей. Так странно, но именно сейчас мысли о жене — другие, без флера раздражения, с легкой тоской. Я же гордился тем, какая у меня красотка-жена!
Наташа заказывает нам кофе, оборачивается, посылает мне воздушные поцелуйчики и показывает сердечки пальцами. Заставляю себя улыбнуться, опускаю взгляд в телефон, уведомлений — десятки. Отвечаю на самые важные сообщения.
Потом отрываю взгляд от экрана.
Наташа, взяв два кофе, отходит к стойке и достает что-то из твоей сумки, открывает крышку на стаканчиках, перемешивает палочкой.
Что она делает?!
Потом она идет ко мне, вставляет длинную трубочку и протягивает стаканчик мне.
— Ты что-то добавила?
— Сахарозаменитель, — улыбается мне, достав из сумки крохотный продолговатый пакетик. — Очень удобно, расфасован по порциям. Всегда беру с собой. Пойдем? — протягивает мне руку. — У тебя несчастный вид. Тебе просто необходимо расслабиться….
***
На улице свежо, гуляю в расслабленном, неспешном темпе, но на каждом шаге напоминаю себе, что я могу не спешить. Никуда не спешить и насладиться прогулкой. Даже кофе неплох, но вкус как будто с горчинкой.
— Ты почти не пьешь, кофе остынет. Будет невкусным, — замечает Наташа.
— Горчит. А у тебя?
— Я взяла латте на миндальном молоке, не стоило? — уточняет она.
Такой кофе любит моя жена. Из-за миндаля горечь, наверное.
Остановившись у мусорной урны, выбрасываю в нее стаканчик. На лице Наташи мелькает досада.
— Что-то не так?
— Все в порядке. Просто расстроилась, что не угадала с напитком.
— Не стоит переживать из-за такого пустяка, — вынуждаю себя улыбнуться.
Внутри растет ощущение, что я не там, где должен быть, и ширится чувство, будто я зря теряю время на глупости, а мог бы реальными делами заняться. Например, нужно найти такой же комод. Глупо было на нем срываться, и заказать зеркало в прихожую нашей квартиры. Не хочу давать жене повод упрекнуть меня, что я все сломал и свалил! Ну уж нет… Я сломал, конечно, но и восстановлю убытки…
Надо найти в переписке этот чертов комод! Ира же мне фотки посылала и ссылку.
Замираем перед светофором, Наташа прижимается плечом к моей груди, потом разворачивается лицом, встает на цыпочки, тянется к моим губам. Поцелуй с ней как что-то неотвратное, но не очень желанное.
Я же хотел ее. Хотел! Что не так? Теперь свободен, теперь — можно. Плод больше не запретный и… не сладкий.
Это мысль отрезвляет, словно ком снега, засунутый за шиворот пальто.
Неужели я из-за какого-то миража все потерял?!