Глава 8. Она
Новый поцелуй лишает благоразумия. Родион потрясающе целуется, меня всегда уносило от его поцелуев.
Сейчас особенно сильно чувствую его эмоции и жар сильного тела. Он уже давно не тот гибкий, но сильный парень, который, несмотря на свою чудинку, властно прибрал меня к рукам.
Родион расцвел и заматерел, стал еще более крепким, мускулистым. Теперь в нем есть эта молодецкая ширь и надежность, уверенность и опытность возраста, если уж на то пошло. Я давно не наслаждалась его крепкими объятиями и поцелуями так, как сейчас.
Наверное, не только Родиону приелось и стало слишком пресно в браке, но и мне.
В рутине приятные мелочи имеют свойство замыливаться и терять свою ценность. Если ничего не предпринимать, то очень скоро жизнь погрязнет в сером. И, кажется, это уже произошло.
С нами.
С ним и со мной.
Его раздражает моя идеальность и в каждом привычном жесте он видит лишь понукание. А я так привыкла ему помогать в быту, что взвалила на себя слишком многое и укоренилась во мнении, что без меня — Родион никуда.
Вот в работе, он — лев, а в домашних делах — ягненок. В домашних делах я его сделала…
Неожиданно вспоминается одно из последних моих приобретений — дизайнерский комод в прихожую, я даже не позволила Родиону к нему притронуться! Засело в памяти, как в молодости он не сразу сообразил, как собрать тумбочку, что-то у него не получалось, хотя делал все по чертежу. В итоге оказалось, что и чертеж с ошибками и планки для ящиков неправильно выточены, но у меня в голове засела мысль, что Родион не справился, и я дальше несла ее по жизни.
Для сборки дизайнерского комода я наняла мебельщиков, даже не задумалась, когда Родион вскользь мрачно заметил: я мог бы сам. Ответила ему с улыбкой: тебе лучше заняться тем, что у тебя получается лучше всего — зарабатывание денег.
Вроде без обиды заметила, да?
Но у него засело. Одна мелочь к тысяче других же таких мелочей, и вот я уже не жена, которая заботится о семье, быте. Вот я уже зануда и стерва с манией величия, постоянно принижающая мужа.
Родион сказал, что Наташа любит его таким, какой он есть, неидеальным.
Оторвавшись от губ Родиона, задаю вопрос:
— Ты чинил ей что-то?
— Что? — смотрит на меня пьяным, одурманенным взглядом. — Ты о ком?
— О Наташе! Чинил ей что-то? Полку, например, прибил или качающуюся дверцу поправил!
— Какая, к черту, разница? — злится.
— Просто ответь.
— Да, кое-что поправил. Полку. Плевать на нее.
Я так и не поняла, на что ему плевать. Хотелось бы думать, что он имел в виду, плевать на Наташку. Но, скорее всего, он имел в виду полку.
Снова целуемся жадно, Родион, не стесняясь, сминает грудь и ягодицы, гладит бедра, подталкивая к черте, за которой не выбраться.
У меня же из головы не выходит то, при каких обстоятельствах Родион на меня набросился, как дикий самец.
Эго задето. Сейчас поправит, и…
Мягко отталкиваю Родиона на себя и толкаю в грудь ладонями.
— Я кое-что приготовила на этот вечер для нас. Особенное.
— Надеюсь, не свечи? — усмехается.
— Не свечи. И даже не лепестки роз. Кое-что погорячее… Может быть, откроешь вино, пока я готовлюсь?
— Да, давай.
— Сиди, сейчас принесу.
Я беру с винной полки бутылку своего любимого вина, два бокала и штопор, иду обратно в спальню.
В коридоре разбросаны наши вещи. Родион в запале даже пиджак скинул, и из кармана вывалился его телефон. Он на беззвучном режиме, и на экране снова — Наташенька.
Меня буквально наизнанку выворачивает при виде ее аватарки.
Боль кромсает на лоскуты от того, как она ласково у него подписана — Натааашенька!
Я и так не могла расслабиться окончательно, но сейчас будто окончательно протрезвела.
Однако в спальню я все-таки направляюсь и даже держу на лице тот самый вид — вид разгоряченной и готовой на все женщины.
— Держи, — передаю мужу бутылку вина и штопор. — Разлей.
— Что, даже не скажешь: «Аккуратнее с пробкой, Родион! В прошлый раз ты ее раскрошил!»
— Открывай вино и болтай поменьше. Жди. Через пять минут буду…
Целую мужа, но не сильно, без языка, одновременно с этим ласково пробегаясь пальчиками по ширинке, уходя в момент, когда он готов меня не отпустить и просто повалить на кровать.
— Пять минут, Родион, — отхожу, спиной вперед, не свожу с него томного взгляда.
Платье расстегивается спереди, я медленно делаю это. Родион смотрит на меня, не отрываясь.
Жадно и жарко смотрит, как я расстегиваю платье, ведя язычок молнии снизу вверх.
Но добравшись до уровня, на котором были бы видны мои трусики, я выскальзываю за дверь спальни.
— У тебя две минуты! — рявкает муж из-за двери. — Живо в ванную, готовься или что там у тебя! Но всего две минуты…
О, какой нетерпеливый!
Я скачу на цыпочках до самой двери, подбираю телефон мужа и вытаскиваю все ключи из его карманов. Не забываю прихватить запасной комплект ключей от квартиры из ящика комода.
Схватив пальто в охапку, я быстро переобуваюсь в удобные, легкие казачки и выхожу из квартиры, закрыв Родиона на все замки, включая верхний, который открывается только снаружи.
Потом — бегу.
Бегу до лифта, бегу из него.
Бегу к парковке…
Кажется, даже когда сижу за рулем своей машины, я продолжаю убегать.
Побег заканчивается в старой квартире моих родителей. Мы здесь жили семьей. Потом они долгое время жили здесь уже парой — мама и папа, пока мы не купили им дом за городом. Эта квартира сдавалась, но сейчас пустует. Мы хотели сделать ремонт, обновить мебель, чтобы родители могли сдавать подороже.
Падаю на диван, который продавлен строго в знакомых местах. Если знать, какое положение на нем занять, совсем не чувствуется, что этому ветхому дивану давно положено быть на помойке.
Все как в жизни: если только не замечать и закрыть глаза…
Достаю телефон мужа.
Наташенька уже не звонит. Но на панели уведомлений значки о пропущенных звонках и новых сообщениях.
Хочу прочитать хотя бы одно, но… телефон заблокирован.
Родион никогда не ставил пароль. Но начал это делать…
Значит, у них точно роман. Надо рвать…
Даже смешно: ведь муж меня уже бросил, а я рассуждаю о расставании так, словно для меня безумно важно было сделать это самой.
Невыносимо, когда тебя бросают. Лучше бросать первой…