Глава 15

— Алексей Сергеевич? Добрый день! Рад вас слышать!

Голосу в трубке Быстрицкий был совершенно не рад. Брат Николая, который служил в администрации, звонил только по особым случаям. И, кстати сказать, не объявлялся после его ухода, но, видимо, пришло время платить по счетам…

Алексей торопливо поздоровался, фальшиво улыбаясь, чтобы голос звучал радостно и приятно.

— Видел последний номер газеты «Аргументы и факты» со статьей про вашу протеже, это просто удивительно, как вы работаете! Вы просто как Мидас городского масштаба — делаете золотом все, к чему прикоснетесь!

Голос в трубке мягко рассмеялся, и Быстрицкий терпеливо подождал, когда же собеседник перейдет к сути.

— Ох, ну что вы, вы мне, конечно же, льстите! — ответил он.

— Ну а на правах старшего товарища и хорошего знакомого, который заинтересован в развитии торгового дома, я должен обратиться к вам с просьбой. С пожеланием. Вы всегда говорили, что кадры нужно растить самим. Знаю, что вы расстались с Николаем на не очень хорошей ноте, но за эти годы он поднаторел в разных сферах, и только что вернулся с курсов по менеджменту. Думаю, будет вам очень полезен в качестве правой руки. Единственной правой руки. Надеюсь, мы с вами поняли друг друга?

Быстрицкий положил телефонную трубку и долго сидел за рабочим столом, потирая кончиками пальцев виски. Это же надо, каким злопамятным оказался Николай! Даже можно сказать больше — не злопамятным, а жутко злым! Ну и хитрым, конечно.

Он встал, отодвинув стул подальше, прошел к закутку за шкафом, где находилась личная маленькая кухонька, и заварил себе чашку горячего черного чая.

Хмыкнул, окунул несколько раз пакетированный чай в воду, поставил на ложечку, обмотал ниткой, на которой он держался, выжал до последней капли, отчего даже верхний слой пакета снова побелел, и отложил его на блюдце.

«Вот так и с людьми, — думал он с грустной улыбкой. — Возьмут на работу такие вот хитрованы, выжмут все соки, до последнего устремления, до последней здравой мысли в голове человека, и выкинут. А он старается, не щадя живота своего, оставляя на поле битвы и кровь, и пот свой. Ругается с домашними, когда задерживается на работе, не спит ночами, обдумывая, чем еще можно быть полезным, что еще можно придумать на благо компании. Не видит, как растут дети, как отдаляются домашние, а потом, когда оказывается ненужным этому злому божку «Работе», выясняется, что за плечами-то, в тылу, и не осталось ничего. И не нужен ты уже никому со своими болячками, неврозами. И друзей-то нет, все такие же работяги-альтруисты, но у них своя жизнь, свои божества, своя история. И что остается? Тихо-мирно сыграть в ящик, как отработанный материал? Да уж, жуткая перспектива».

Он отпил горячий чай, поморщился от его терпкого вкуса и добавил три ложки сахара, медленно размешивая в кипятке.

«И как теперь поступить? Как быть? Всегда знал, что придется отдавать этот долг — назначение директором в торговый дом, но никогда не думал, что отдавать его придется вместе со своей совестью. Как выкинуть с работы мать-одиночку с больной бабкой на руках? Может, она и выплывет, конечно, но какой ценой ей это плавание достанется… Все же нет совести у этих самодовольных носителей кожаных портфелей!»

Быстрицкий достал из пакетика курабье. Откусил — и оно сразу рассыпалось крошками на столе. Лениво и задумчиво смахнул их на пол. Пожевал суховатое печенье и запил остывшим чаем.

«У нее и сбережений, поди, никаких нет. А Николай этот, подлюка, не даст ей возможности работать. Или снова дождется, пока она где-нибудь привыкнет к месту да все по местам разложит, в порядок приведет, и опять вмешается. Эти товарищи всегда найдут, к чему придраться. А не найдут, так натравят нужные службы. Далеко ходить не надо. Прошлого директора торгового дома убрали после проверки пожарных служб».

Быстрицкий допил чай и отставил чашку, посмотрев, как напиток оставил следы на белых стенках керамики потемневшей паутинкой.

«А может, ну его? У каждого свои проблемы, и их нужно решать самостоятельно. Я в общем-то доброе дело в свое время для нее сделал — накормил, обогрел, поддержал. Зарплату исправно платил, с ребенком на работу таскаться позволил…».

Алексей убеждал себя, и чем дольше длился внутренний монолог, тем больше он понимал — выбор между карьерой и девчонкой все равно придется сделать. И этот выбор — сделка с совестью.

Именно благодаря Фариде «Столовая № 1» стала известной в городе, только из-за ее работы и силы сейчас открывается филиал, потому что она маленькими шагами дошла до каждого посетителя, потребителя.

А он что? Выбросить ее на улицу в такое время, нельзя. Да и оставшись без работы, кому она будет нужна?

Да уж, задачка.

В дверь постучали.

Кстати, вот и она.

Фарида, не зная о метаниях начальника, села за стол, положила перед собой папку с последними предложениями.

Идея по выпуску готовой продукции на продажу захватила ее. И даже ночью не спалось, все думалось-гадалось, как сделать из столовой филиал магазина. И папку с предложениями она носила с собой постоянно, надеясь выгадать настроение директора.

Только бы Быстрицкий поддержал.

В прошлый раз беседа у них совсем не вышла, Фарида не понимала, почему. И прежде они с ним обсуждали все подряд, но только в последнюю их встречу он осматривал ее с каким-то несвойственным для него мужским интересом.

Этот взгляд она знала, несмотря на годы, слишком свежи были шрамы, вытатуированные на ее сердце взглядами Антона.

И откуда он взялся, этот проклятый интерес? Если прежде они могли спокойно обо всем говорить, сейчас неизвестно еще, как получится работать бок о бок.

Быстрицкий сел за свой стол и внимательно смотрел на то, как она раскладывает свои бумаги, расчеты и начинает объяснять, что хотела бы сделать.

И только по затянувшемуся молчанию на ее вопрос она поняла, что Алексей ее совсем не слушает, а только следит за движениями губ, поворотом головы, жестикуляцией.

Быстрицкий подошел к стулу за ее спиной.

Фарида напряглась.

Он осторожно погладил ее по голове, нагнулся и вдохнул запах волос. От этой неожиданной ласки Фарида вся сжалась.

Он, заметив это, резко отдернул руку.

В полном молчании нагнулся к ее уху и легко провел губами по розовой ушной раковине.

Фарида резко развернулась и вскочила.

Звук хлесткой пощечины нарушил тишину.

Ее шаги к выходу показались барабанным боем. А хлопок закрывшейся двери — последним оружейным залпом.