Глава 16
Антон ехал в город своего детства, своей несбывшейся любви, с опаской. Да и не отправился бы, если бы мать не настояла: как же, отцу нужен компаньон хоть на день-два. А сама намекнула, мол, скажи, что вы, молодые, обитаете с родителями, очень нуждаетесь в улучшении жилищных условий.
Новоиспеченный руководитель отдела пожал плечами. Жили они с Натальей в хорошем доме, трехкомнатной квартире, с большими коридором и кухней, двумя ванными, отделанными каждая в свой цвет. К родителям — каждые выходные на обед, к ее — реже, но тоже с удовольствием.
Проходя в тесноватом коридоре деда к нему в комнату, даже смутился немного, вспомнив о своих шикарных квадратных метрах.
Здесь же стены почти до потолка скрылись за книжными стеллажами. Внутри золотились особым тиснением чьи-то сочинения, зеленели добротные корешки ни разу не открытых книг — явно чьи-то подарки. Сколько себя помнил, ни разу в руки не брал ни одну.
Да и дед, кажется, тоже не горел желанием перечитывать чьи-то труды. А тут: стеллаж приоткрыт, несколько книг выставлены не по ранжиру, выбивались из цветового оформления. Видимо, совсем скучно сидеть почетному гражданину города в забвении. Остался не у дел вечный чиновник.
Коротков хмыкнул. Отучившись в Академии народного хозяйства, знал, что ждет его впереди: учебное заведение по праву называли «кузницей министров», и мать с отцом часто шутили в его адрес — мол, какой кадр растет! Отец, работавший в аппарате президента не один год, в такие минуты подмигивал, показывая таким образом, что очень ждет окончания его учебы, чтобы удачно посадить сына в удобное для семьи кресло.
Молодой человек на такие семейные шуточки не реагировал. Министр не министр, это уже как жизнь покажет. Но по себе точно знал: одинокую дедову судьбу не повторит. Что хорошего сидеть, как сыч в лесу, слушать отголоски былой славы?
У самого Антона все складывалось неплохо. Отец подкидывал деньжат, мать с учебой не донимала. Когда твой свекр — декан, хоть чистым двоечником стань, закончишь учебу. Только иногда у матери что-то щелкало в мозгу и на правах бывшего педагога она созванивалась с преподавателями, чтобы узнать о его успехах из первых уст. В такие дни Антон клялся матери, что бросит университет, уйдет торговать на рынок, но та только улыбалась, трепала его по щеке, словно маленького, и торжественно клялась больше так не поступать. До очередного случая.
Антон вдохнул полной грудью, как перед прыжком.
— Ну, дед, здравствуй, — кашлянул, входя в комнату.
— А-а-а… наконец-то, единственный внучок пожаловал. Давненько тебя не было видно. А тут что же, вспомнили, наконец? — голос деда, хриплый, слабый, казался вороньим карканьем в безлюдном лесу.
Антон поморщился. Не хотелось выяснять отношения, оправдываться, лебезить.
Дед посмотрел на него поверх очков с большими диоптриями. С последнего дня, когда они виделись, кажется, он даже похудел — по крайней мере, рубашка будто висела на вешалке, и брюки скомкались неряшливыми складками.
— Так и без нас есть кому о тебе помнить, — Антон повел плечом, как бы показывая в сторону кухни, где скрылась пухленькая женщина из социального отдела, которая была приставлена сиделкой к почетному, но, увы, забытому гражданину города.
Дед хмыкнул. Сурово глянул на внука.
— Ну, садись, рассказывай.
Чуть покашлял, расправил и сжал кулаки, сплошь состоящие из узловатых дорожек проступающих вен под тонкой пергаментной кожей.
Антон придвинул стул и сел на него напротив деда.
Вся ситуация сделалась какой-то картонной, будто старый телевизионный сериал.
Комната, в детстве казавшаяся огромной, открыла свои тайны и потеряла очарование. Низкий потолок теперь душил Антона, как галстук, который он почему- так и не снял в такси. Обои, когда-то бывшие модерновыми, сейчас придавали комнате тусклый вид (сегодня-то в моде были совершенно другие цвета), фикус в огромной кадке, занимавший весь угол, из сумрачного и строгого принял вид подобострастного секретаря.
Кругом пахло пылью и прелостью. Огромные круглые часы, подаренные на юбилей много лет назад, тикали, напоминая, что время уходит. Ти-и-ик-та-а-ак… ти-и-ик-та-а-ак…
На очередном «та-а-ак» Антон, наконец, отмер.
— Новостей у нас целый вагон. Мать с отцом, благодаря долларовому переполоху, купили новую машину. Иномарку, «Лексус».
Дед презрительно поджал губы.
— Отец заговаривает о пенсии, но сам никогда не отдаст свое кресло. Ни под каким предлогом. Только чуть больше коньяка прячет в своем кабинете, а так, все по-прежнему. Ты же знаешь его. Ему все нипочем.
Гордеев смотрел исподлобья. Антон болтал всю эту ерунду и чувствовал в сердце холодную оторопь. Теперь он осознавал: весь этот щебет совершенно не нужен деду, он дуется за все телефонные поздравления с праздниками, фотографии с Антоновой свадьбы, присланные по почте, вечное материно: «А отпуск мы проведем на море. Семьей». Все эти объяснения в нелюбви встали сейчас между ними — внуком и дедом — гранитной стеной.
— А ты… как? Чем занимаешься?.. В свободное время…
Антон еле выдавил последние слова, а на заключительном слоге вообще дал петуха, отчего снова сухо покашлял в кулак.
Дед значительно помолчал — выдержал паузу, как часто делал перед подчиненными.
— А я наслаждаюсь одиночеством. Сейчас даже совет ветеранов не возглавляю. И парады, как раньше, не открываю.
Антон опустил глаза в пол. Будто сам был виноват в том, что сидел в администрации и решал, кому открывать парад Победы, кому нет.
Положение неожиданно спасла женщина, которая ухаживала за дедом. Приятная, улыбчивая, правда, со слишком полными бедрами, зашла в зал с большим подносом, на котором задорно звякали чайные чашки.
Антон облегченно вздохнул и принялся суетливо помогать — убрал газеты со стола, освободив место для чайника, выгрузил розетки с вареньем под неожиданно басовитое: «Ах, оставьте, отдыхайте с дороги, я сама», — отодвинул и снова задвинул стул.
Женщина помогла деду подняться с кресла и пересесть к столу.
Испугавшись, что теперь снова придется о чем-то молчать, Антон принялся уговаривать ее остаться с ними.
Та сначала весело отнекивалась, но все равно согласилась, присела, разлила всем приятно пахнущий чай, звякнула ложечками и тут же принялась расспрашивать Антона о Москве, о дороге.
— У вас такая красивая жена, дай бог ей здоровья! О детках уже, наверное, думаете?
В другой ситуации Антон бы скривился от такой прямолинейности, но в этот неловкий день великодушно решил простить тетку.
— Так рано еще. Мне учиться осталось год, а там время покажет.
— Любите, наверное, ее сильно, красавицу?
Женщина сделала умильные глаза.
Антон покашлял, отставляя чашку. Фарфор досадливо звякнул.
Дед прицельно стрельнул глазами прямо на внука. И Антону показалось, что тот прочел в его душе, нет у молодой пары особенной любви. И хоть все снаружи казалось по-своему добротным, внутри рос какой-то холод, отчуждение, разлад.
Тишину женщина расценила правильно. Принялась извиняться, перевела тему, чтобы сгладить неловкость от своего вопроса, повисшего в воздухе отрицательным ответом.
А после дед смотрел в окно, как удаляется его внук. Сначала широким шагом по пешеходной дорожке вдоль машин, потом, отвернувшись от резкого порыва ветра, мимо детской площадки. Взглянул мельком на разноцветную малышню с мамами, поправил воротник и снова уверенным шагом вперед. Так он точно успеет на самолет домой. В свою другую жизнь.
Гордеев тоже перевел взгляд на детскую площадку. На маленьких качелях раскачивался бойкий мальчишка в шапке с помпоном. Мать все натягивала на него варежки, но тому видно, нравилось держаться за холодный поручень. Он стянул сначала одну, потом вторую, а после и вовсе скинул их на снег.
Упорная женщина остановила качели, взялась снова надевать варежки, но все безрезультатно. Ребенку вскоре наскучила эта непонятная игра, он соскочил с деревянного сиденья, побежал вдоль песочницы. Мать за ним.
Дед покачал головой. Он бы лучше объяснил, почему не нужно бросать варежки, да, видно, не получится. Ошибся он тогда, ярким весенним утром на своей кухне, выговаривая маленькой скромной девушке, что можно, а что нельзя. Страсть как ошибся. Вот и пожинает теперь плоды своего снобизма.
Антон скрылся за углом дома. Даже не оглянулся.
Дед подошел к шкафу, раскрыл одну книгу наугад, достал смятую газету.
«Фарида, а что скажете о рынке общепита в городе?
— Мы изучили рынок города…Это должны быть и пельменные, и блинные, и кофейни, кафе с разными национальными кухнями…Появилось новое дорогостоящее оборудование. Скажем, очень недешевые вакуумные машины,» — прочел он.
Надо же, как рассуждает! И все к месту, и все с толком. Какая же история таится за этими уверенными словами профессионала!
Насколько он понял по словам бабки, девушке пришлось несладко, но выстояла, добилась, прогрызла себе путь. Сейчас мало таких людей. Почти все получают на блюдце с золотой каемкой, или, как внук, движутся по карьерной лестнице по головам.
Он вернулся к окну, чтобы снова коснуться, хотя бы взглядом, чужой жизни, разогнать морок давящей квартиры.
А там уже пошел снег, и на белые барханы падали крупные хлопья. Машины сразу же покрылись сугробами, которые скрыли грязь и разбитый дорожный асфальт. С площадки сбежали дети и мамы, даже неугомонный мальчишка ушел с родительницей, натянув, наконец, варежки. Снег уже не просто падал — валил нещадно, закрывая собой все видимое и невидимое. Словно белая стена выросла между Гордеевым и остальным миром, и он остался в ледяном коконе.
Торопливые прохожие спешили скрыться от непогоды в подъездах, автомобили прекратили движение. Двор словно вымер. Даже собаки, часто забредающие сюда со стройки, не бегали друг за другом, не оглашали приветственным лаем округу.
Все кругом было белым-бело.
Одно было видно Гордееву с высоты своего этажа. На площадке черным росчерком пера выделялись брошенные качели. Они покачивались из стороны в сторону, замедляя свое движение. Одинокие, пустые и безразличные.