Глава 19
Фарида достала хрусткую газету с объявлениями о предложении работы и задумалась. В общем и целом у нее было подходящее образование, прекрасный опыт работы, практически взрослый сын, отменное здоровье.
И ей подумалось, что она в состоянии сама нести в мир доброе и вечное.
Перелистнула несколько раз газету туда-сюда, поиграла дешевой ручкой с просвечивающим синим, почти черным, стержнем, вчиталась в объявления, выделенные редакцией особо крупными буквами, подчеркнула несколько, уже предчувствуя почему-то, что именно туда она не пойдет, и закрыла ее.
Разгладила согнувшиеся листы, распрямила большое полотно газеты по столу, с неудовольствием увидела, что на руках осталась черная типографская краска. Потёрла пальцы друг о друга, и краска стерлась, но оставила после себя какой-то химический запах.
Фарида встала из-за кухонного стола и подошла к окну. На дворе уже вовсю разгорался день.
Все теперь здесь ей было знакомым. И двор с качелями, с которых в некоторых местах облезла краска, обнажив темную ржавчину, и оставленная кем-то пару лет назад машина, которую никак не могли сдать на металлолом, потому что без хозяина это сделать было невозможно, и рассохшаяся лавочка, когда-то покрашенная в синий цвет.
Еще недавно погода играла с людьми. После короткой оттепели резко ударил мороз, и дорожка у лавочки стала темной, отливала синевой замороженной лужи. Пока кто-то из детей, (а может быть, это был и Фарид), не разбил лед, похожий на заляпанное стекло, пяткой ботинка, и дорожка осталась просвечивать асфальтом.
Вчера она слышала сквозь приоткрытую форточку, который запускал свежий воздух в душную, натопленную комнату, хруст наста, а сегодня стояла тишина. Даже ветра не было. Все будто застыло. И время. И воздух.
Дни стали медленными и серыми. Солнце появлялось редко, как занятая гостья, но скоро исчезало. На деревьях сидели нахохлившиеся воробьи, видимо, спасаясь от холодной земли, укрытой полуснегом-полульдом.
Фарида отошла от окошка, из которого тянуло прохладой, и снова села за кухонный стол. Решение пришло сразу, и она даже удивилась сначала, как это раньше не додумалась, еще за газетой ходила в киоск, мелочь по всей сумке искала для недовольно бурчащей продавщицы. Все оказалось просто.
Если Фарида раньше боялась чего-то, то сейчас это чувство благополучно забылось. Она понимала, что человеку с руками-ногами должно быть море по колено. Тем более ей, девушке, прошедшей длинный путь от голодающей первокурсницы до директора столовой, причем самой успешной в городе.
Что может еще случиться? Нет больнее с собою боя, но она, умная и расчетливая больше не приглашает на ринг свои воспоминания. Без них намного легче.
Заткнутые в сундуки памяти ароматы мая, расцветающих яблонь, будоражащий запах выбивающейся из-под колес дорожной пыли надежно закрыты, замурованы, а ключи выброшены так далеко, что не найти.
Какой смешной она была тогда, почти семь лет назад! Белая юбка, перешитая из бабушкиной блузки, казалась ей тогда верхом изящества, прическа — две косы по бокам — скромной, но при этом демонстрирующей свободомыслие, демократичность, непритязательную красоту, а белые босоножки — настоящим шиком.
Новые босоножки, белые, с красивой пряжкой, были подарком бабушки на окончание школы и служили залогом успешной учебы в большом городе (чтобы быть не хуже других!). В тот год они делали походку легкой и пружинистой, и никто бы не сказал, что были куплены едва ли не на самых задворках рынка, там, куда мамы не заводят своих дочерей в поисках приличной обуви.
Но все это теперь стало так далеко, так несущественно, хоть и царапало иногда в ночи отложенным болезненным воспоминанием, обидой. Теперь же у нее была совсем другая жизнь, совсем другие заботы.
Быть мамой мальчика — особенное удовольствие, думалось Фариде, именно он заставляет двигаться вперед, строить планы. А вот была бы одна, и что? Сидела бы дома, смотрела грустными глазами в тоскливую темноту.
И Фарида решила подать документы в администрацию.
Она заполнила анкету, приложила свою фотографию и отнесла на почту.
Время ожидания потянулось ужасно медленно. Нет ничего хуже этого чувства. Вроде бы сделал все, что от тебя зависит, но это ощущение потери контроля заставляло все валиться из рук, и иногда Фарида ловила себя на том, что сидела, уставившись в одну точку, бездумно, глупо.
Стыдясь этой своей неразумности, она тут же сбрасывала с себя тяжелые пласты мыслей и принималась играть с Фаридом, жужжа игрушечным самолетиком, машинкой, паровозом.
А за окном неожиданно что-то сдвинулось. Она даже услышала этот звук первой: кап… кап… кап…
Капельки ударялись об отлив из тонкой листовой стали, и от этого звука таявшего снега стало понятно всем: весна пришла. Запахло свежестью и, кажется, водой.
Голые прутики деревьев, которые были видны из окна, сразу стали мокрыми и какими-то беззащитными на фоне стремительно темнеющего от снега. Хмурь неба еще не разгладилась и походила на серую мятую простыню, но было понятно, что еще несколько дней — и прозрачное уставшее солнце, наконец, разгорится.
Через форточку, все так же приоткрытую на кухне, начал пробиваться писк воробьев, которые еще вчера молчали и мрачно хмурились на толстых ветках.
Даже настроение в доме изменилось.
А через неделю раздался звонок и приглашение на собеседование в отдел потребительского рынка.
Фарида надела свой самый красивый офисный костюм, туфли, расчесала волосы жесткой массажкой, отчего они наэлектризовались, а потом опали блестящей волной по спине, и бодрым, уверенным шагом вошла в приемную начальника.
Зашла и обомлела.
В тесной приемной сидело как минимум пятнадцать девиц, одна другой моложе. Все как одна модельной внешности, с длинными ногами, гордо выставленными напоказ. Чем-то похожие своими обтягивающими блузками с расстёгнутыми пуговками сверху.
Фарида сжала папку с документами в чуть дрогнувшей руке и улыбнулась. Прочла табличку на двери, ехидно прищурилась.
Секретарь, которая отвечала на телефонный звонок, блеснула стеклами очков, но не успела ничего сказать — Фарида уверенно распахнула дверь и вошла в кабинет к начальнику отдела, громко поздоровавшись, так, чтобы создалось нужное впечатление: она явно пришла по работе, а не просто так.
— Вадим Федорович, добрый, добрый день! А я к вам!
Вадим Федорович, тучный мужик с красным лицом, утер пот со лба и уставился на пришедшую. Вот чего-чего, а такого в своей вотчине он явно не ждал.
— Д-добрый! — на всякий случай поздоровался и прищурился, мало ли кто так запросто входит в двери к начальству.
— Меня зовут Фарида Фатыхова. Я бывший директор «Столовой № 1».
Фарида положила прямо перед ним, поверх бумаг, что он читал, утирая пот со лба, газету со своим интервью.
— Думаю, вы про меня слышали.
Мужчина поднял на нее маленькие глаза.
— У меня есть предложение, от которого вам будет трудно отказаться.
Жизнерадостный тон Фариды ожидаемо не встретил энтузиазма со стороны начальника отдела.
— Реклама? — вяло поинтересовался он.
— Никаких реклам! Только работа.
Девушка села на маленький стульчик возле начальственного стола и сразу оказалась ниже собеседника, попав в любимую некоторыми бюрократами позу просительницы. Нет, так не пойдет.
Подумала и встала, раскрыв руки, будто приглашая начальника обняться.
Мужчина скривился. Фарида не смутилась и широко улыбнулась.
— Мы с вами, Вадим Федорович, проведем настоящий городской праздник!
Начальник отдела махнул было рукой, решив попросить уйти надоедливую посетительницу, но после этих слов насторожился.
Вадим Федорович работал начальником отдела потребительского рынка и услуг в администрации уже больше двадцати лет. Юношеский максимализм упал так же быстро, как рубль, брюшко отросло после первого же года возлияний вместе с просителями на рабочем месте, а мечты о лучшем пылились в покосившемся шкафу вместе с предложениями по улучшению работы отрасли от иногородних специалистов.
Служба текла ни шатко ни валко, и к отделу уже не было особых претензий, поскольку администрация всегда руководствовалась одним принципом: кто тянет — тот и везет. Вадим Федорович не тянул, а потому и не вез.
Тот воз, что достался ему от предыдущего начальника пять лет назад, он тащил с трудом. Однако старался оказаться в нужном месте в нужное время и с нужными дарами, чтобы кресло, доверенное ему, оставалось при нем.
Кому-то — бутыль хорошего коньяку к празднику, кому-то — лекарства с курьером и записочкой с пожеланиями скорейшего выздоровления, а кому — нужные звонки накануне тендеров.
Отдел не кичился показателями, которые были не очень хорошими, и периодически кто-то из недоброжелателей серпентария, в котором приходилось служить Вадиму Федоровичу, предлагал расформировать отдел, а, следовательно, и лишить его должности.
Жить впроголодь после прекрасного и в меру жирного стола Вадим Федорович не желал, как и его семья, — дородная жена-домохозяйка и два сына-лоботряса. И потому всегда суетился накануне крупных городских мероприятий, имитируя бурную деятельность.
Похожий на розовенького поросенка, он носился с бумажками по коридорам, вздыхал у каждого кабинета, общаясь с приятелями, и божился: «Вот те крест до инфаркта доведут своими замечаниями!»
До инфаркта, к слову, Вадиму Федоровичу было как до Пекина пешком, о чем знали или догадывались все те, кто видел его грузную фигуру, с энтузиазмом нарезавшую круги по зданию.
А после того как гремели заказанные салюты, Вадим Федорович уходил в кабинет, занимался отписками и телефонную трубку брал только для того, чтобы сказать в нее свое веское и постоянное «нет».
Но тут одна птичка донесла ему, что его кресло кому-то очень понадобилось. Вадим Федорович напрягся как мог и потратил большую часть сбережений на подношения всем тем, кто так или иначе мог повлиять на это решение.
Но даже несмотря на все превентивные меры, гулять по коридорам власти ему стало боязно. Чувствовалось, что коллеги неодобрительно глядят вслед, обсуждают со всех сторон не только его весьма скромную деятельность, но так же и последние приобретения: машину для сына, бриллианты для жены. Все это, безусловно, очень нервировало.
И потому Вадим Федорович заинтересованно просмотрел газету с интервью, скривился от некоторых слов Фариды, отпечатанных миллионным тиражом, и перевел взгляд на девушку.
— Вы сейчас со мной как директор столовой говорите?
— О не-е-ет, — Фарида разлилась колокольчиком. — Я говорю вам вот о чем, мы с вами проведем настоящий, красочный, прекрасный праздник. Это мое предложение. В столовой я больше не работаю. Я теперь буду работать у вас. В администрации.
Вадим Федорович только головой покачал. Закрыл газету, отложил, выразив таким образом свое отношение.
— Я давно хочу поработать у вас, под вашим началом, в вашем отделе. А сфера торговли мне понятна и знакома, — начала убеждать Фарида. — Вы поймите только, у меня большой опыт работы, много идей, даже образование подходящее! Неужели вы возьмете абы кого только для того, чтобы этот человек штаны просиживал у вас в кабинете?
Вадим Федорович скривил бордовые, с небольшой бородавкой в углу, губы.
— У нас тут, знаете ли, не сидят и штаны не просиживают.
— Я вам помогу. Я не боюсь работы.
И Вадим Федорович сдался.
Фарида приступила к службе на следующий же день. Выбрала красивый костюм-тройку, стянувший фигуру так сильно, что, казалось, вздохнешь лишний раз полной грудью — и все, считай, нет костюма.
Зато в этой одежде выправка у нее была почти что военная, уверенная в себе. Осанка — прямо княжна на балу, не иначе.
Фарида собрала волосы в низкий хвост, тронула тушью ресницы, полупрозрачным блеском мазнула по губам. Сжала покрепче сумку и отправилась на службу.
В дороге, вдыхая запахи приближающейся весны, обдумывала, и прикидывала, как окажется полезной. Все в голове крутилось: лишь бы не перегнуть палку в сторону малого бизнеса, оставаться на стороне потребителя, держать золотую середину.
Уже начала придумывать проекты новых праздников, обдумывать, как сделать план разрешения установки новых кафе на улицах, чтобы снизить оголтелую конкуренцию.
На деле же все оказалось куда как прозаичнее.
Вадим Федорович представил ее скромному коллективу, состоящему из трех женщин предпенсионного возраста, показал маленький рабочий стол, заваленный бумагами, и ограничил фронт работ: Фарида должна была заниматься архивом. Подшивать в папки старые меню, присланные на согласование, обзванивать владельцев кафе-магазинов, собирая необходимую информацию, составлять опросы, а ответы под грузом складывать в дальний шкаф.
Спустя неделю Фариде уже казалось, что она покрылась пылью от этих бумаг. Просилась у Вадима Федоровича «на передовую», но тот только пожимал плечами, добавлял бесконечной бумажной работы, а коллеги вздыхали за компьютерами, с трудом составляя таблицы, явно не владея техникой.
Как сонные мухи они кружили по кабинету туда и обратно, возвращаясь каждая к своим делам.
От окна возле столика Фариды тянуло весенним влажным воздухом, и ей приходилось сидеть в сапожках, закутавшись в колючую шаль. Ноги то потели, то мерзли, было неприятно, она все хотела переобуваться в туфли, но до обеда уже так замерзала, что снова доставала уличную обувь и сидела в ней, и мерзла, и потела.
От монотонной деятельности Фарида уставала даже больше, чем во время сбора картошки в деревне. Ныла спина, затекали руки, глаза покраснели от пыли, собирающейся между страницами.
По телефону часто звонили и спрашивали приемную лампового завода. Фарида терпеливо объясняла, что у лампового завода совсем другой номер, но люди все звонили, звонили. Никто не хотел записывать номер, и постоянно переспрашивали глухими, звонкими, молодыми, старыми голосами:
— А какой номер? А повторите? А дальше? После пяти — три? А соединить не можете?
И Фарида снова и снова объясняла, что нет, соединить с приемной далекого лампового завода она не может, потому что это совсем другая организация, совсем другая АТС.
А иногда она отвечала мрачно и недружелюбно, и в такие дни тетки из кабинета бросали на нее недовольные взгляды, в глубине их глаз искрила злость, и непонятно было — злились ли женщины на нее или на эти заблудившиеся в телефонном пространстве звонки.
И все чаще после таких вот ожидаемых бесконечных звонков в плохо освещенном кабинете Фариде самой начинало казаться, что она тоже попала не туда, что занимается чем-то не тем, хотя, по сути, она и не занималась чем-то — только приводила в порядок нескончаемые документы.
Выходила Фарида из дома рано утром, заводила сына в школу, наскоро прощалась с ним и бежала на трамвайную остановку. Остановка была старой и монолитной, хорошо спасала от пронизывающего влажного ветра, и, выбрав угол, куда он не мог дотянуть свои щупальца, она бездумно читала при свете качающегося фонаря приевшиеся объявления. «Деньги под низкий процент», «Сдам комнату», «Требуется дворник» … Одни и те же оборванные листки на серой штукатурке.
Ровно по расписанию, дребезжа, приезжал трамвай, и она, вместе с такими же молчаливыми ожидающими, спешила пробиться в светлое его нутро. Ухватившись за холодную сталь поручня, терпела толчки от набившихся в трамвай людей, которые казались усталыми уже с утра, и иногда вглядывалась в запотевшее стекло, будто там, в этой сини, можно было что-то увидеть.
По треску автоинформатора угадывала название своей остановки и выходила в стремительно заполнявшуюся рабочими улицу. Поток нес ее до серого здания администрации, и она, то обходя лужи, то осторожно перебирая ногами по образовавшемуся за холодную ночь льду, скользила к черному входу с коваными воротами, где пропадали суетливые люди.
И весна, обещавшая перемены, казалось, обманула ее.