Глава 25

Каким-то образом, Антон и сам не понял, как это вышло, но он убедил Фариду, что хочет и, самое главное, может остаться на ночь у них. Она пыталась его убедить вернуться в гостиницу, говорила, что сыну нужно принять тот факт, что у него появился отец, в одиночестве. Но сам он понимал, она просто не хочет оставаться с ним рядом, практически один на один. Ведь тогда придется по-настоящему поговорить, объясниться. Семь лет — это же не шутки, это, как оказалось, целая жизнь.

Сколько всего прошло мимо него? Сколько подарков он не подарил своему сыну? Сколькому не научил, не предостерег, не предупредил? Одно сплошное «не».

Пока Фарида успокаивала неугомонного мальчика, с трудом уговорив его умыться на ночь, лечь спать, пока посидела с ним немного, явно оттягивая момент, когда они окажутся наедине, пока о чем-то шепталась с сыном в темноте, Антон в кухне смотрел на чашку с давно остывшим чаем.

В этой самой кухне мальчик доставал свои первые прописи, учился читать, рассказывал матери об успехах и неудачах. Все здесь было пропитано им. Антон посмотрел на столешницу, где были выставлены хлебница и сахарница. За ее пузатым боком спряталась чашка с человеком-пауком, возле мойки лежала тарелка с каким-то мультипликационным персонажем — очередным диснеевским героем.

Холодильник в высоту мальчишки был расцвечен яркими наклейками. В углу коридора, куда падал свет из кухни, валялся забытый мяч, а на стене на креплениях висел велосипед.

Он тяжело вздохнул. Чем он так нагрешил, что женщины в его жизни так по-детски решили такой важный, взрослый вопрос? Жена сделала аборт, решив, что одна алкогольная несдержанность может поставить крест на призрачной карьере, а его первая любовь, трепетная, воздушная, которая потом вообще казалась прекрасным сном, решила скрыть сам факт существования ребенка.

А если бы он не вернулся в город своего детства? Секрет бы так и остался секретом?

Наконец, Фарида вернулась. Она села напротив него за столом, и Антон увидел, что под глазами у нее залегли тени. От усталости, грядущего разговора или потрясений, что комом свалились на них обоих за эти два дня?

— Осуждаешь меня? — она кивнула на его чашку, к которой, как оказалось, он даже не притронулся, так и держал в обеих руках.

— Расскажи мне, — его голос прозвучал надтреснуто, не так, как должен был звучать на этой маленькой, абсолютно женственной маленькой кухне. — Расскажи мне все.

Фарида глянула в темное окно, поднялась, достала яркую чашку в меленький цветочек, плеснула в него заварки, кипятка и села на свое место.

— Все получилось из-за моей глупости. А потом… потом гордость не позволила. Я подумала, да я и без кого бы то ни было всего добьюсь. Ушла в работу, да и времени ни на что не было. Я видела в газете некролог о смерти твоего деда. Соболезную. Он был очень сильным человеком.

Они помолчали.

А потом Фарида подняла на него прояснившийся взгляд и, видимо, прочитав на его лице что-то одной ей понятное, начала вдохновленно рассказывать о себе, о детстве сына, вспоминая какие-то мелочи, одним им известные шутки.

Как будто и здесь, на кухне, наступила весна, и на реке начался ледоход. Фарида рассказывала истории о том, как брала иногда малыша к себе в столовую, оставляя его в подсобке, пока он спал, чтобы бабушка немного отдохнула, как однажды пришлось его прятать от проверяющей пожарной службы. Вспомнила, как он пошел в первый класс и нес букет гладиолусов — маленький мальчик с огромными цветами выше него — и, пока бабушка с внучкой отвлекались, разговаривая друг с дружкой, волочил длинные цветы по пыльной дороге за собой, и пришлось отрывать бутоны, ставшие от такого путешествия совершенно невыразительными, грязными и поцарапанными.

Он смеялся вместе с ней, слушал, а сам в это время любовался. Ему все нравилось в ней сейчас: ее живость, любовь ко всему и безоговорочная жизненная сила, которую Фарида все это время черпала бог знает откуда, от бабушки ли или от сына.

И этот внутренний свет, теплившийся в ее глазах, пробирался к нему под кожу, впивался в сердце, и оно, как изморозь на стекле от прикосновения теплых пальцев, покрывалось трещинками, делилось на тающие льдинки.

В какой-то момент у него даже закружилась голова от переполнявших эмоций.

Он думал, что это настоящий подарок судьбы — в минуты, когда он почувствовал себя бесконечно одиноким на целом свете, вселенная предоставила ему возможность начать все сначала.

А то, что было до этого? Жена, карьера, редкие встречи с красивыми женщинами, — все это было не взаправду, не всерьез. Будто бы он посмотрел какой-то фильм про другого Антона, который рос, учился, кого-то подставлял, с кем-то дружил, кому-то нравился, а кому-то нет. А сейчас, когда кинолента подошла к концу, он вернулся домой.

Все краски вдруг стали ярче, и он почувствовал, что словно проснулся.

— Слушай, сейчас уже ужасно, ужасно поздно. Еще немного — и начнется новый день, а ведь ты обещал с Фаритом погулять. Наверное, пора закругляться на сегодня?

Она ждала ответа, а Антон даже не сразу сообразил, что ему что-то говорят. Он потряс головой, словно отгоняя сон, и согласился.

Фарида достала чистое полотенце и, неловко пряча глаза, передала возле ванной комнаты. Антон взял ее за руку и почувствовал, как бешено скачет пульс. Рука дрожала, а глаза… когда она резко глянула на него, он провалился в ее теплую карюю бездну. Фарида поспешно вырвала руку и включила в комнате свет.

Развернулась и ушла, бросив:

— Я постелю тебе на диване.

В душе, когда он намыливал голову вкусно пахнущим медом шампунем, Антона вдруг захлестнуло мощное, непередаваемое ощущение близости Фариды.

Словно она была здесь рядом с ним, и упругие струи разбивались каплями о ее тело. От того, что все здесь принадлежало ей, в малейших мелочах выдавало ее руку, ее незримое присутствие, это ощущение казалось гиперреальным.

Антон едва не застонал, так захотелось, чтобы это было правдой. Такого с ним не было никогда. Ни одно увлечение, ни одна мимолетная влюбленность не накрывала с головой так остро, жадно, ярко.

Возбуждение прокатилось по всему телу, отозвалось в паху, прострелило позвоночник, и он едва не выдал себя, сдержав стон.

От этого накала эмоций, от которого теперь подгибались колени, и накатила слабость, ему захотелось рассмеяться. Как пацан, ей-богу!

Он вытер полотенцем капли воды, стекающие по плечам, вышел в темноту, сразу потеряв ориентацию в пространстве, прошлепал до призывно белеющего в темноте постельного белья на диване. Откинулся на мягкую подушку, пахнущую теплом, летом, луговыми цветами, посмотрел в сторону, где на соседней кровати, укрывшись едва ли не с головой, притворялась спящей Фарида.

Антон подумал, что от такого соседства не уснет, будет мучиться до рассвета, но не прошло и пяти минут, как он провалился в сон.

А утром он резко проснулся от легкого прикосновения к своей руке. Фарида немигающими глазами смотрела на него, и, оказавшись застигнутой врасплох, тут же отстранилась. В ее глазах полыхнули и удивление, и заинтересованность, и еще что-то, глубинное, темное, но знакомое ему.

Он не удержался — сейчас, в этом утреннем свете, она походила на фею из сказки, а никак не на живую женщину. Ухватив ее ускользающую руку, он притянул к себе, и сам, поддавшись невероятному притяжению, потянулся навстречу. Миг — и она, испуганно метнув взгляд, села лицом к лицу.

Все внутри сжалось, а тело показалось легким и будто бы не из этого мира — они сейчас находились в коконе, в который не могло проникнуть ничто извне. Магия ее глубокого, такого теплого взгляда, который не отрывался от его глаз, пленила, кружила голову, заставляла забыть себя.

Она перевела взгляд на его губы, и внутри него что-то перевернулось вверх дном, обнажив главную правду, которую он ухитрился спрятать от себя еще вчера: еще никого он не хотел так отчаянно, ярко, бесстыдно.

Смотря глаза в глаза, он питался ее силой, энергией, телом. Раскосые глаза, которые он в ту ночь, много лет назад, назвал наследием ханского царства, снова пленили, обещали, кружили голову, раздували пламя в паху.

Он втянул воздух сквозь зубы, и тот обжог легкие, как сигаретный дым после большого перерыва, оцарапал гортань, провалился в легкие и вернулся жаром огнедышащего дракона.

И от его раскаленного дыхания она словно очнулась, сбросила дымку желания, которую он точно распознал в ней, воровато оглянулась вокруг — явно вспомнила, что они не одни в квартире, что это немыслимо, неверно, некрасиво, аморально, вот с таким откровенным желанием смотреть друг на друга.

И этот ее осторожный взгляд еще больше подогрел в нем интерес, хотя куда уже больше? И без того он сейчас словно деревяшка под лупой, еще несколько минут — и из дыма вспыхнет искорка огня, займется потом настоящим пожаром.

— Оставь, — прошептала она непослушными губами, а в ее глазах он прочел совершенно обратное.

Фарида вскочила, будто бы ее кто-то резко окликнул и убежала в ванную комнату.

Переодеваться, догадался Антон.

И от того, что он, как влюбленный мальчишка, читает ее мысли, ловит шорохи и ищет тайные знаки в ее движениях тела и повороте головы, ему стало радостно-смешно, и сердце защемило от этого забытого, потерянного чувства, и тогда он просто не смог сдержать улыбки.

Антон откинулся в кровати на подушки, заложив руки за голову, и уставился в потолок.

А потом, вдохнув такой приятный запах, поднялся и начал собираться — сегодня он обещал сыну прогулку и ни за что не отменит ее, даже если для этого придется воевать с погодой, начальством или даже самим Фаритом.

Лужи подсохли, солнце, о котором жители города мечтали еще вчера, играло на довольных лицах посетителей парка аттракционов, а Антон, взрослый, умный, степенный Антон, в классическом черном плаще, делавшем его похожим на крутого телохранителя президента, стоял с розовой сахарной ватой у каруселей за заграждением и, довольно щурясь на солнце, смотрел, как его сын взмывает в небо.

Фарида была рядом и тоже смеялась, когда лодка, в которой сидел Фарит, поднималась ввысь, и ребятня начинала пищать от восторга.

Она держалась от Антона на дистанции, но теперь, когда их объединило одно настроение — задорное, веселое, кричащее, заботливое и немного ностальгическое, — улыбалась мужчине открыто, не тая своего интереса.

Он видел, как меняется отношение к нему. От настороженного, оно становилось живым, и ему захотелось остановить этот день. Чтобы вот так же крутились карусели, открытые администрацией по случаю праздника раньше начала лета, светило солнце, слепя глаза, особенно яркое после череды холодных дождей, смеялся его сын, еще незнакомый, но уже такой родной, а рядом стояла она. С женственной грацией, чарующей улыбкой и, при всей кажущейся хрупкости, с сильным, стальным стержнем внутри.

Она отщипнула кусочек ваты, сжала его пальцами и отправила в рот, а Антон завис, глядя на ее губы, пальцы, язык, скользнувший по губе, захватив прилипшую розовую сладость.

Все вокруг для него остановилось. Он словно провалился в кроличью нору и сейчас, среди этого буйства красок, видел только одно — черноту ее глаз. Ни слова не говоря, он нагнулся и прикоснулся своими губами к ее.

Она вздохнула, и Антон почувствовал, как она подалась к нему — легкое движение словно ветром задело ресницы. И этот ее вздох, скрываемое от самой себя короткое «ах», так его пробрало, что только осознание того, что они не одни, откинуло назад, иначе мог бы не сдержаться.

Что-то сжалось в грудной клетке, когда Фарида отвернулась.

— Ты не должен был этого делать.

Антон молчал, ожидая, когда она, наконец, повернется к нему.

— У тебя уже другая жизнь, и у меня. Но ты можешь не волноваться, я не запрещу тебе видеться и держать связь с Фаритом.

— И? — он изогнул бровь.

— И между нами ничего быть не может, — она твёрдо посмотрела ему в глаза.

А потом, словно смутившись, что сказала больше, чем планировала, отошла от него на полшага.

Тут же прибежал Фарит, взбудораженный прогулкой, небом, солнцем, ветром, и всю неловкость как волной смыло.