ГЛАВА 12. Мария Петровна

Егор По дороге домой мы с Иваном заходим в маленькую забегаловку и просим лёгкий ужин: миску салата из помидоров, местной брынзы и цыплёнка табака. Хозяин ставит бутылку белого сухого, хотя мы его об этом не просили, но с нашего молчаливого согласия он тут же приносит бокалы. — Расскажите мне о своей сестре, Иван, — прошу я. Он очень приятный и лёгкий в общении парень. Всё, что связано с Эммой, пропитано невероятной симпатией. Я ничего не могу с собой поделать. — Я знаю, что она планировала встречу с вами и хотела поговорить с вами о проекте. О клеточной памяти. О том, чтобы убедить вас в том, что психологическая реабилитация — это так же важно, как и трансплантация. Она врач, если вы не знаете. Вторая специализация у неё как раз психология. — Да, Эмма говорила мне об этом. Но она не рассказала, почему это для неё так важно, — мямлю я, чтобы не показаться уж совсем не в курсе. Иван видит, что я в лёгком замешательстве. Делает глубокий вдох. — Наша история началась очень давно, — говорит он. — В девяностые годы. После развала Советского Союза. Дело в том, что наши родители были немцами. Этническими немцами, которые жили в Казахстане. Их депортировали туда во время войны. Они и познакомились в Казахстане, полюбили друг друга и однажды решили вернуться на историческую родину — в Германию. — Но они не вернулись, верно? — говорю я. — Нет, — качает головой Иван. — Они погибли в автокатастрофе, когда мы были маленькими. Эмме было два года, мне — четыре. И вот опять автокатастрофа, — вздыхает Иван и замолкает. Появляется официант и приносит еду. Мы немного отвлекаемся от разговора. — Продолжайте, Иван. Я вас внимательно слушаю, — я действительно с нетерпением жду его историю. — После катастрофы и их гибели мы попали в детский дом под Оренбургом. Кроме родителей у нас не было родственников, кто бы мог забрать нас с сестрой. Да и кто бы искал этих родственников в Казахстане? Мы были слишком малы, чтобы что-нибудь не просто объяснить, а хотя бы понять. Он опять замолкает. Проводит рукой по волосам. Делает глоток из бокала. — Эмма не помнит родителей, — продолжает он. — Совсем. Я помню чуть больше. Отрывочные воспоминания. Тёплые руки, которые нас обнимали. Голос матери, которая пела нам перед сном. Скорее всего, это тоже фантазии. Эмма выросла в детском доме, где никто не знал, кто она, откуда она. У неё не было даже фотографии. Я чувствую, как внутри меня сжимается что-то горькое. Я представляю её маленькую, в сером детдомовском платье, среди чужих детей, без родителей, без корней. — Когда мне было двенадцать, меня нашла наша немецкая родственница, — говорит Иван. — Двоюродная бабушка по материнской линии. Она эмигрировала в Германию ещё до войны, потеряла связь с семьёй. Она искала нас много лет. Когда она нашла меня, она хотела забрать нас обоих. Но ей сказали, что мы не можем быть вместе, что она может взять только одного. Почему так сказали и разрушили второй раз наши судьбы? Трудно сказать. И так ли было на самом деле, тоже неизвестно. Она выбрала меня. Может быть, потому что я был старше. Может быть, потому что ей нужен был наследник. — Она не взяла Эмму, — говорю я, и мой голос звучит глухо. — Девочке было десять лет тогда. Она многое понимала. — Нет, — говорит Иван, и я вижу, сколько сожаления в его глазах. — Она не выбрала Эмму. Моя сестра осталась в детском доме. Я уехал в Германию, и мы не виделись почти десять лет. Я пытался найти её, писал письма, но она не отвечала. Я думал, что она обижена на меня. Но она не была обижена. Она просто не знала, как быть частью моей жизни, потому что я стал немцем, а она осталась в России. У неё невероятно сильный характер. К тому же, она считает себя русской, если вы спросите о её национальности. И не знает немецкий. — Она стала Эммой Штерн. Она построила империю. — Да, — Иван улыбается, и его улыбка — грустная, но гордая. — Она выжила. Сначала она училась в медицинском училище, стала медсестрой. Посте училища поступила в медицинский институт, стала врачом. Она работала в реанимации. Спасала жизни. А потом вдруг всё бросила и занялась реабилитацией и психологией. Я не понимал почему, пока она не рассказала мне. Она рассказала мне об этом год назад. — Что она рассказала? — я чувствую, как внутри меня всё замирает. Его взгляд становится ещё серьёзнее. — Эмма никогда не знала своих родителей. Но она всегда чувствовала их присутствие. С практикой она заметила странную вещь. Пациенты, которым пересаживали органы, иногда начинали вести себя иначе. Менялись их вкусы, привычки, даже характер. Она начала изучать это. Она нашла научные работы о клеточной памяти. О том, что клетки могут хранить информацию о личности человека. Он замолкает. Его голос становится тише. — Она даже думала, что в клетках её тела — в её ДНК — записано что-то о родителях. Что, если она научится читать эту память и сможет узнать, кто они были. Она думала, что сможет понять, почему её не выбрали. Я знаю, довольно сумбурно, но это послужило началом для её исследований, толчком, не разгаданным вопросом, тянувшимся с детства. У меня перехватывает дыхание. Я думаю о том, как она говорила о душе, о памяти клеток, о том, что тело — это не только органы. Я думаю о том, как она смотрела на меня у костра и говорила: «Вы никогда не трогали человека просто так». — Она хотела, чтобы вы поняли это, — говорит Иван. — Она хотела, чтобы вы признали, что пересаженное сердце — это не просто насос. Что оно несёт что-то от человека, которому оно принадлежало раньше. Что душа — это не нейроны, а нечто большее. Она хотела, чтобы вы поверили в это, потому что это единственное, что соединяет её с родителями. Я чувствую, как слёзы выступают у меня на глазах. Потому что я понимаю, что она искала. Она искала себя. Она искала свою душу, которая была потеряна в детском доме, в пустоте, в отсутствии любви. — Я должен быть рядом с ней, — говорю я. — Я должен сказать ей, что я верю в неё. Что я верю в клеточную память. Что я верю в неё. — Это не всё, — Иван смотрит на меня. — Она сама хотела сказать вам ещё кое-что. Она хотела рассказать вам о своей истории. О том, почему она стала заниматься реабилитацией. Это связано с детским домом. С одной женщиной, которая работала там. Иван рассказывает мне о воспитательнице в детском доме, которая держала детей в страхе. Которая заставляла их стоять часами на коленях в углу. Которая говорила им, что они никто. И о другой женщине — медсестре Марии Петровне. Она работала в медпункте детского дома. Она заботилась о детях. Она гладила их по голове, успокаивала, когда им было страшно, обнимала и держала за ручку. — Эмма была слабой, часто болела, — говорит Иван. — И Мария Петровна поняла, что Эмме нужна не просто таблетка, а доброта. Она прикасалась к ней, обнимала, говорила ей, что всё будет хорошо. И Эмма выжила. Она выжила благодаря этим прикосновениям. Я молчу. Я слушаю, и я понимаю, почему Эмма стала такой, какая она есть. Она выросла в месте, где прикосновения были заменой лекарств. Она увидела, что тело можно лечить не только таблетками. Что иногда человеку нужно просто, чтобы его обняли. И она посвятила свою жизнь этому. Она стала той, кто даёт людям то, что они не получили в детстве. Надежду. Веру в себя. Любовь. — Теперь вы знаете, почему она приехала в Альтор, — говорит Иван. — Она хотела поговорить с вами, потому что вы — самый известный трансплантолог страны. Она хотела, чтобы вы признали её работу. Чтобы вы сказали, что её метод — не плацебо, а настоящая наука. И она выбрала вас, потому что она поверила в вас. Я смотрю на Ивана. И я понимаю, что моя жизнь больше никогда не будет прежней. Эмма сделала меня другим. — Я должен увидеть её. Я должен сказать ей, что я верю в неё. Что я сделаю всё, чтобы она выжила, — вырывается у меня.