ГЛАВА 7. Выбор

Егор Я выхожу из операционной, и первое, что я чувствую — это не усталость. Это опустошение. «Выжатый лимон», как говорила моя бабушка, в прошлом военный хирург. Это чувство стало неотъемлемой частью профессии, как запах антисептика, который уже въелся в поры. Двенадцать часов. Восемь из них — стоя, согнувшись над раскрытой грудной клеткой, с микроскопической точностью соединяя сосуды, которые тоньше спички. Пересадка сердца. Пациент практически правительственного уровня. «Практически» — потому что если назвать его статус и имя вслух, половина отделения ляжет под стол от страха ошибиться. Но я и не мог сказать его имя, потому что очень часто мало кто хочет распространяться о том, что он инвалид и живёт с имплантом. Это со стороны всё кажется логичным и намного проще, чем в реальности. Каждая операция — как шахматная партия, где ты должен просчитать всё на десять ходов вперёд. Донорское сердце — молодое, сильное, оно встало на место, как будто всегда там было. Донор идеально подходил не только по редчайшей группе крови, но и по остальным параметрам, включая даже рост и вес. Для меня никогда не встаёт вопрос: ехать или нет на операцию, где бы я ни был. В данном случае пациент просил прооперировать меня лично. Первый удар — слабый, неуверенный. Второй — сильнее. Третий — и монитор показывает ровный ритм. Идеальный насос. Физика. Логика. Победа. Я медленно снимаю перчатки. Ещё не пришёл окончательно в себя. Напряжение крепко держится. Надо скорее в душ. Коллеги поздравляют. Я пожимаю руки, улыбаюсь, говорю правильные слова. «Спасибо. Отличная работа. Без вас ничего бы не вышло». Команда, подобранная временем. Тринадцать человек. Они смотрят на меня с восхищением, и я знаю, что они видят только маску. Только профессора Миронова, национальное достояние, гения трансплантологии. Они не видят того, что я прячу за этой маской. Они не знают, что я стою здесь и думаю о женщине, которая ела круассан с маслом и смеялась над моими правилами. Опустошённость постепенно отступает. Сознание наполняется образом Эммы. Себе-то я могу в этом признаться. Подходит Светлана. Анестезиолог. Мы работаем вместе почти четыре года . Она красивая, умная, и она давно ждёт, что я сделаю следующий шаг. Мы иногда проводим ночи вместе. Раз в месяц, иногда реже. Это удобно. Это безопасно. Это не требует эмоций, на которые я не способен. Я отказался любить женщин. Мне это неинтересно. Безусловно, я не делаю им ничего плохого, и Светлана не может на меня пожаловаться, разве что не зову её замуж. И не позову. — Профессор, вы гений, — говорит она, и в её голосе — привычное восхищение. — Эта операция — шедевр. Я не видела таких ювелирных швов за последние пять лет. — она касается моего плеча. — Ты сегодня какой-то не такой. Всё хорошо? Может, поужинаем сегодня? Ты не завтракал, не обедал, тебе нужно поесть. Её руки незаметно касаются меня. Но внутри — ничего. Никакого волнения. Никакого тепла. Я вспоминаю, как Эмма касалась моей щеки. Как её пальцы пахли озером и ветром. Как я чувствовал её пульс под своей кожей. И как пробуждалось желание. Такое глубинное, страстное и нежное одновременно. Но я не успел. — Сегодня не могу, Света, — говорю я мягко. — Я устал. Хочу принять душ и просто лечь. Она кивает, но я вижу, как её лицо становится напряжённым. Она чувствует, что что-то изменилось. Она чувствует, что я отдаляюсь, не касаюсь её в ответ, и не понимает почему. Она не знает об Альторе. Она не знает об Эмме. И я не могу ей объяснить. Потому что я сам не знаю, как объяснить, что за три дня с незнакомой женщиной я почувствовал больше, чем за пятнадцать лет брака. Возможно, я утрирую, я когда-то любил свою жену. Дело в том, что после развода я думал «всё», полётов больше не будет, бабочки улетели навсегда, и вдруг знакомые, совершенно обычные на первый взгляд разговоры о душе превратились в необычные, а белый купальник показался ангельским оперением. Иду в свой кабинет. Закрываю дверь. Наконец-то я один. Снимаю халат, бросаю его на кресло. Всю свою жизнь я считал себя целителем. А потом появилась она и сказала: «Ты никогда не трогал человека просто так. Только через резиновые перчатки и скальпель. Ты забыл, как пахнет кожа того, кого любишь». Я прохожу в душ. Горячая вода, почти обжигающая, стекает по телу. Она смывает усталость, запах антисептика, остатки чужой крови. Но она не смывает её образ. Эмма. Я слышу её голос. Я чувствую её прикосновение к моей щеке. Я вижу её глаза, когда она сказала: «Я чувствую пульс. Он стучит. Ваш». Хочу её обнять. Почему я этого не сделал тогда, идиот? Выхожу из душа, надеваю свежую рубашку, сажусь за стол. Телефон. Десятки сообщений, пропущенные звонки. Я пролистываю их механически, как будто читаю чужую историю. И вдруг — сообщение от администратора отеля «Альтор». «Уважаемый профессор Миронов! Гостья, которую вы просили не беспокоить, оставила для Вас письмо. Я могу отсканировать его и отправить Вам, если это срочно. Если же вы предпочитаете сохранить конфиденциальность, я отправлю его обычной почтой. Сообщите, пожалуйста, Ваше решение.» Моё сердце, тот самый насос, который я изучал всю жизнь, делает кульбит. Я чувствую его в груди. Живое. Тёплое. Она написала мне. Несмотря на то, что я ушёл как трус. Несмотря на то, что я оставил ей только «прощай» и «спасибо». Вот ведь придурок. Мои пальцы дрожат. Профессор Миронов, который никогда не дрожит перед операцией, боится открыть сообщение. Боится того, что там. Боится, что она скажет «прощай» или «я тебя ненавижу, сухарь». Боится, что она скажет «я замужем». «Отправляйте. Срочно.» Через минуту на экране появляется скан. Бумага, почерк, её слова. Я читаю. «Егор, Ты идиот. Ты не оставил мне никакой возможности ответить. Ты просто ушёл. Как врач. Как мужчина, который боится чувств. Как человек, который спрятался за операционной, потому что боится, что кто-то увидит его без скальпеля. Но я видела тебя без скальпеля. Я видела твои руки, которые спасали рыбу шпилькой. Я видела твой взгляд, когда ты боялся, что чудовище украдёт меня. Я видела тебя у костра, когда ты плакал о пациенте, которого не смог спасти. Ты не просто анатом, Егор. Ты человек. И я тебя не отпущу. Я не знаю, как найти тебя. Но я знаю одно: эта история не должна остаться историей. Она должна продолжаться. Потому что я ещё не сказала тебе главного. Я не сказала тебе, зачем я приехала в этот отель. Я не сказала тебе о Викторе Носове. Я не сказала тебе, что ты — моя цель. Но теперь ты стал чем-то большим. Ты стал моим выбором. Если ты когда-нибудь будешь готов услышать правду, ты найдёшь меня. Я — Эмма Штерн. Мои реабилитационные центры есть во всех крупных городах. Найди любой. Спроси меня. И я расскажу тебе всё. А пока — я оставляю тебе мой камень. Брось его в Москву-реку. Я бросила свой в Альтор. И когда вибрации от наших камней пересекутся в подземных реках — мы встретимся. Твоя Эмма.» Я перечитываю письмо. Раз. Два. Три. Каждое слово бьёт в грудь сильнее, чем любой скальпель. Она не злится. Она не прощается. Она бросает мне вызов. Она говорит «я не отпущу». И она бросила в воду свой камень. Я закрываю глаза. В моей голове проносится всё, что я знаю об Эмме. Сеть реабилитационных центров. Она помогает людям после операций. Она верит в клеточную память. Она говорит о душе как о чём-то реальном. Она хочет изменить систему. Виктор Носов. Мой пациент. Художник, который стал гением после пересадки. Я считал это случайностью. Она считает это доказательством. Но я не знаю главного. Я не знаю, зачем она приехала в Альтор. «Ты стал моей целью», — пишет она. Что это значит? Она хотела меня убедить? Переубедить? Завербовать в свой проект? Или она хотела меня, как мужчину? Я думаю о её письме. О её словах: «И когда вибрации от наших камней пересекутся в подземных реках — мы встретимся». Она верит в это. Она верит в то, что вибрация от брошенного камня дойдёт до меня через тысячи километров. И я, профессор Миронов, который не верит ни во что, кроме доказательной медицины, чувствую, что я тоже начинаю в это верить. Но вдруг она замужем? Вдруг у неё семья? Мы не говорили об этом. Мы говорили о душе, о теле, о круассанах, о чудовищах в озере. Но мы не говорили о том, что у нас есть за пределами Альтора. Нет, я конченый придурок. Что я из себя строил такое, что не спросил самого главного? Тогда у костра.