26. Конни
Синтия Шульц безоговорочно соглашается на обмен. Очевидно, что интервью — именно то, к чему она стремилась с самого начала, и теперь мы его предоставляем. Несколько дней назад помощница Габриэля передала связку ключей от новой квартиры, и остаток недели я посвятила подготовке к интервью.
Хотя и играла роль, когда мы осматривали квартиру вместе с тетей Габриэля, — сейчас не могу отрицать: она действительно прекрасна. Просторная, светлая, с балансом между современностью и классикой, который делает ее ни тем, ни другим — а чем-то третьим.
Несмотря на полную меблировку, ясно видно: пространство постановочное. Все утопает в оттенках бежевого. Никаких личных вещей. На кухне — ни одной тарелки, в ванной — ни полотенца, на стенах — абстрактные картины без лица и имени, каких, без сомнения, тысячи.
Захра помогла обжить квартиру: мы составили график доставок, оформили заказы на растения и цветы для террасы. Когда наконец пришли фотографии, о которых я просила, они переходили от его помощника к моему. За последнюю неделю у Захры и Дэррила наладилось вполне рабочее взаимодействие. Они знали о сути наших отношений больше, чем кто-либо из членов семей.
В воскресенье я встретилась с Изабель на занятии по йоге. После тренировки она вернулась со мной в квартиру — ту, которую придется вечером называть домом. Чемоданы уже доставлены. Вещей хватит, ну… по меньшей мере, на несколько недель. А дальше — неясно. Будущее давно не казалось столь неопределенным.
Проводить время с Изабель — облегчение. В ее спокойствии есть что-то исцеляющее, словно бальзам для напряженной души.
— Ух ты, — говорит она, когда мы входим в холл нового здания. — Потрясающе. Ты только взгляни на эту люстру.
— Это не Уинслоу, — отвечаю я.
— Нет, но очень близко.
— Да. И я не собираюсь оставаться здесь навсегда.
Она кивает.
— Ты говорила, здесь два этажа?
— Да. Честно говоря, квартира и правда роскошная. И огромная. Гораздо больше, чем нужно… по крайней мере, для продолжения спектакля.
Мы садимся в лифт, и я ввожу код — он отправляет нас прямо на этаж, который делим лишь с одним соседом. В зеркальных стенах отражаются наши силуэты.
Когда я впервые встретила Изабель, еще было трудно принять себя. Я завидовала ее стройной фигуре. Изабель — профессиональная балерина, танцует уже более пятнадцати лет. Сейчас она стоит рядом со мной — высокая, подтянутая, с длинными черными волосами и светло-коричневой кожей. Ее родители родом из Пуэрто-Рико, и она свободно говорит по-испански.
Но, несмотря на прежнюю ревность, именно она помогла научиться принимать свое тело. Я видела, что Изабель относится к своему телу как к инструменту — совершенствуемому, заслуживающему заботы и уважения. Благодаря ей я изменила отношение к себе.
Это единственный экземпляр, который у меня когда-либо будет. И он чертовски хорош.
— Как нервы? — спрашивает Изабель.
— Ты про завтрашнее интервью? Или про официальный переезд к Габриэлю? — уточняю я.
— И то, и другое, — говорит она, улыбаясь шире. — Или что-то между.
— Чертовски напряженно. Всю неделю я пыталась игнорировать напряжение. Теперь оно вернулось с удвоенной силой, — мы идем по коридору, и я открываю дверь в новую квартиру.
Коридор выводит в просторную гостиную, совмещенную с кухней. Из огромных окон открывается панорамный вид, стекло тянется ввысь на оба этажа.
— Боже, — выдыхает Изабель. Похоже, она потрясена. — Ладно. Я… вау. Мне нравится твой дом в Уинслоу, но это просто невероятно.
— Действительно впечатляет, правда?
— Да. Он ведь купил ее только ради интервью, так?
— Да. Ну и потому, что нам нужен был общий адрес, так что… для этого тоже, — отвечаю я.
Это была весомая покупка, но потом Габриэль сможет распоряжаться ею как захочет — продать, сдать в аренду, получить прибыль.
Я не знаю деталей его банковских счетов. Но он — Томпсон. Так же, как я — Коннован. Из всех проблем финансы — точно не в их числе.
Изабель идет рядом в благоговейном молчании. В каком-то смысле мы — люди из разных миров. Когда мы познакомились как соседи, я уже владела квартирой в Уинслоу, а она снимала свою. Точнее, квартира принадлежала не ей — а Нью-Йоркскому балету. У труппы есть несколько апартаментов в здании, которые они сдают в аренду солистам. Вековая традиция.
— Подожди, на нижнем этаже есть гостевые комнаты? — спрашивает она, заглядывая в коридор. — Он купил такую гигантскую квартиру, чтобы вы могли избегать друг друга?
Я смеюсь.
— Боже, очень надеюсь. Мы вполне можем жить на разных этажах.
Она заходит на кухню и проводит ладонью по столешнице. Я добавила мелкие детали, чтобы пространство выглядело живым: поднос с оливковым маслом и бальзамиком, большая ваза с фруктами, несколько зубчиков чеснока — как будто мы с Габриэлем действительно та самая пара, которая готовит вместе. Или, по крайней мере, именно это завтра подумает Синтия Шульц.
Изабель запрыгивает на барный стул у кухонного острова.
— Итак, что ты собираешься надеть на интервью? Они ведь еще и фотографировать будут, да?
— Конечно, — киваю я. — Думала надеть то синее платье с поясом на талии. Я была в нем на твоей последней премьере.
— Точно! Оно мне очень нравится. На фото будет смотреться отлично.
— Надеюсь, — говорю я, прислоняясь к стойке. — Хочешь поесть? Можем что-нибудь заказать. Габриэль придет позже.
В коридоре уже стоят чемоданы, явно не мои. Большой черный, наверняка набит его вещами.
— Конечно, — отвечает Изабель. — Может, поке26?
— Отличная идея.
— Ну что ж, — продолжает она. — Мы уже позанимались йогой, выпили смузи… теперь, может, расскажешь, как прошли выходные? Как прошла встреча с его семьей?
Я делаю заказ, параллельно излагая все как было. Рассказывать приятно — даже если воспоминания снова пробуждают эмоции. Особенно то, что случилось в тот вечер… в спальне.
— Боже. Серьезно? Он просто… напал на тебя?
— Да, — говорю я. — Хотя, технически, условием спора было переспать. И, ну, совершенно очевидно, что я этого хотела. Даже не сказала вслух. В любом случае, теперь я облажалась.
Она пожимает плечами.
— Ну, не совсем. Ты замужем за этим человеком, и стараешься, чтобы ваш брак выглядел настоящим — для своих семей, для публики. Какая разница, что вы делаете наедине?
Я прикусываю нижнюю губу. Вот в чем суть. Никому нет дела… кроме меня. Спать с Габриэлем, быть с ним — значит быть открытой. Признать, что он мне нравится.
Быть уязвимой рядом с ним.
— Это может все усложнить, — говорю я. — Развод, возможно, уже будет кошмаром. Дележка имущества без брачного контракта, журналисты, заголовки… До сих пор не верю, что могла быть настолько глупа.
Она хмурится.
— Ну, твоя семья ведь поверила? Я сомневаюсь, что отец или братья будут осуждать тебя, даже если все рухнет.
— Вполне себе могут.
— Серьезно? Даже Алек?
— Особенно Алек, — вздыхаю я. — В последнее время у него совсем все плохо.
Она приподнимает брови.
— Почему?
— Он все время раздражен, хотя это, конечно, не новость. Но ты же знаешь, как Алек меня воспринимает. Я для него младшая сестра, не партнер. Он не доверяет мне принимать серьезные решения по поводу «Контрон». А брак с Томпсоном? Это уже была ошибка. Устроить к тому же громкий развод, навредить имиджу, поставить под угрозу раздел активов… Он никогда больше мне не поверит.
Изабель пропускает длинные волосы сквозь пальцы. Ее голос становится задумчивым:
— Мне кажется, Алек куда более понимающий, чем ты думаешь. По крайней мере, исходя из того, что ты рассказывала.
Я усмехаюсь.
— Он – наименее понимающий человек в мире. Разве что ты не одна из его дочерей.
— Наверное, ты права, — отвечает она, бросая на меня взгляд. Ее лицо озаряет широкая улыбка. — Кроме того, я едва его знаю...
— Уж поверь, это, скорее всего, к лучшему, — говорю я, и в этот момент телефон гудит от входящего уведомления. Я опускаю взгляд. — О, еда приехала.
Мы проводим день за беседами и едой, обсуждая грядущую идиллию с Габриэлем и нового танцевального педагога Изабель, который ее расстраивает. Время с ней немного успокаивает нервы — но как только она уходит, те возвращаются с новой силой.
Я принимаю душ в ванной главной спальни. Чемоданы уже разложены — я без колебаний объявляю это пространство своей территорией на все время пребывания. После душа прохожу по нижнему этажу квартиры, внося последние штрихи: добавляю декоративную подушку в кресло, размещаю книгу с закладкой на кофейном столике. В холодильнике — еда, и я дважды проверяю, выглядит ли все достаточно убедительно для возможного взгляда репортера-шпиона.
Я аккуратно раскладываю стопку журналов, когда раздается щелчок входной двери, и нервы подскакивают, словно на новую ступень тревоги.
Я не видела Габриэля с тех пор, как мы вернулись из Оук-Хилла.
— Дорогая, я дома! — зовет он с едва скрываемой иронией.
Входит в гостиную — и я сразу замечаю улыбку. Ту самую — кривую, самодовольную. На нем чиносы27 и рубашка на пуговицах, а в руках — огромный букет.
— Ты принес цветы?
— Для тебя, — отвечает он, ставя букет на кухонный остров.
Я заранее приготовила композицию из белых лилий для столика в прихожей, но эти цветы впечатляют куда больше: головокружительная смесь розовых, фиолетовых и белых оттенков. На столешнице они смотрятся роскошно.
— Хорошая идея, — говорю я. — Отлично будут смотреться на фото.
Габриэль кивает, оглядывая пространство и замечая внесенные мной перемены.
— Выглядит иначе, — замечает он. — Ты потрудилась.
Я прохожу мимо и беру со стойки подготовленные заранее документы — список вопросов от Синтии Шульц, которые станут основой для завтрашнего интервью. Нужно их обсудить.
Держать отношения с Габриэлем в профессиональных рамках всегда помогало. Это моя страховка. Точка опоры. Когда он сбивает с толку — все летит к чертям.
— Уже поздно, но нам нужно пройтись по вопросам, — говорю я. — Убедиться, что мы на одной волне. Я уверена, она будет давить. Например, как мы справляемся с рабочими конфликтами?
Молчание. За моей спиной — ни звука. Я оборачиваюсь и вижу, что Габриэль стоит у встроенных книжных полок за диваном. Я заполнила их книгами, фотографиями и памятными вещами, аккуратно вписав в существующий декор.
— Ты ездила верхом? — спрашивает он, держа в руке фотографию в рамке.
— Ага. Бросила, когда уехала в университет, — я поставила снимок с соревнований по выездке рядом с его фото с турнира по лакроссу.
Габриэль кивает, аккуратно возвращая фотографию на место и переводит взгляд на другую полку. На ней — наше свидетельство о браке в рамке. Он долго на него смотрит, прежде чем усмехнуться.
— Это ты поставила?
— Ну, свадебного фото у нас точно нет. Так хоть что-то.
Он проводит пальцем по корешкам книг.
— Кто тут фанат президентских биографий?
— Мы оба, — отвечаю я. — Потом обсуждаем их в постели.
Габриэль смеется.
— Верно. А вот «Один роковой шаг» — что это?
— Это уютный детектив, — я не ожидала, что мужчина обратит внимание именно на книги.
Некоторые из них — мои любимые, привезенные из дома. Другие же купила в книжной лавке на соседней улице.
— Интересно. Одна из твоих?
— Да.
Габриэль вытаскивает книгу, переворачивает, чтобы прочесть аннотацию.
— Пожалуй, сейчас самое время сказать, — произносит он, — что у меня дислексия.
— Что?
Габриэль не отрывает взгляда от книги, выглядит беззаботно, как будто речь идет о чем-то обыденном.
— Ага. В детстве я не умел читать. Вообще.
— Я этого не знала.
Он кладет книгу обратно на полку, ухмыляясь кривой, знакомой улыбкой.
— Конечно, нет, принцесса. Я не рассказывал об этом каждому встречному.
— Но у тебя ведь никогда не было проблем в школе, — говорю я. — Со стороны казалось, что ты просто… забил. Почти не учился, но все получалось.
Он тянется к другой рамке — теперь с фотографией, где я с семьей. Маленькая, в платье в горошек и с косичками, стою между братьями, которые кажутся великанами рядом со мной семилетней.
Пальцы Габриэля сжимаются на раме.
— Мне всегда удавалось создать такое впечатление. Плюс — отличная память и умение импровизировать. Полезный навык, учитывая, что диагноз поставили только к восьми годам.
Я хмурюсь.
— Ой…
Он аккуратно ставит фотографию на место и идет к винному холодильнику, встроенному в кухонный остров. Я молча наблюдаю, как Габриэль открывает бутылку белого вина, достает бокалы из верхнего шкафа.
— Кроме того, — говорит он, — ты ведь никогда не читала мои эссе, верно?
— Нет… наверное, нет, — отвечаю я, чувствуя, как голова идет кругом от этого откровения.
Я всегда думала, что ему все давалось легко: школа, презентации, контрольные. Он появлялся в последнюю минуту с улыбкой, импровизировал — и выходил победителем.
Но внешность, как известно, обманчива.
Габриэль кивает в сторону бумаг в моей руке.
— Так ты хочешь репетировать интервью, — говорит он. Голос ровный, глаза спокойные, и это сбивает с толку. Я жду подкола. Насмешки. Того Габриэля, с которым умею справляться. — Не думаю, что это необходимо. Но если тебе станет легче — давай.
Я смотрю на лист с аккуратно распечатанными вопросами.
— Ты читал их?
— Нет.
— Ну, значит, я переусердствовала. Пожалуй, будет разумнее, если ты останешься самим собой и будешь импровизировать. Мы ведь не собираемся отыгрывать сцену по репликам. Я могу быть занудой, а ты — импровизатором?
Он протягивает бокал.
— Все пройдет великолепно, Конни.
Я беру бокал, пальцами обхватывая ножку.
— По крайней мере, у нас есть история великой любви.
— Да, — говорит он. — Мы рассказали ее достаточно многим.
Я делаю большой глоток. Вкус вина расслабляет, напряжение отступает, и я опускаюсь на стул напротив него.
— Мне нравятся созданные тобой изменения, — говорит он.
— Спасибо.
— Заняло много времени?
— Не очень. Но мне помогли. Теперь еда в холодильнике, мусор на месте, мыло в ванных.
— Помощь, ориентированная на детали, — Габриэль осушает бокал.
Я наблюдаю за движением его горла, за треугольником кожи под расстегнутой пуговицей.
Помню, каким он был в прошлые выходные — широкая грудь, жесткий пресс, рука, охватывающая эрекцию. Глаза, полные огня и устремленные прямо на меня.
Сердце начинает биться чаще. Трудно не думать об этом. А когда Габриэль рядом — не думать невозможно.
— Я принес тот самый костюм, — говорит он. — Темно-синий, в тон твоему платью.
— Хорошо, — тихо отвечаю я.
Рука лежит на спинке стула, и я ощущаю, как двойные кольца впиваются в ладонь. Красивые обручальные, выбранные им.
Губы Габриэля растягиваются в ухмылке.
— Ты подготовила спальню?
— Спальни, — поправляю я. — Ты в гостевой.
Он вскидывает брови.
— О, да? В квартире, которую сам и купил?
— Да.
— Понятно, — произносит он, пристально глядя на меня. — Ты боишься.
Раздражение вспыхивает в груди — яркое, злое. Последнее, что я сейчас чувствую, — это спокойствие. Скорее все вместе — смесь желания и гнева. На него. На себя. За то, что хочу его, несмотря на то, что не должна. Когда даже не могу быть уверенной, что могу доверять. Не до конца.
Я резко встаю и направляюсь к лестнице. Побег — единственное решение, которое приходит в голову.
— Тоже так считаешь? — спрашивает он напоследок.
Габриэль идет за мной.
— Да, — бросаю я через плечо.
— Это ты можешь проснуться и взобраться на меня.
— Могла бы, — соглашаюсь я. — Но после этого уже не смогу наслаждаться привычной ненавистью к себе.
Он усмехается. Звук мягкий, обволакивающий, срывается с губ и тянется за мной вверх по лестнице. Сердце колотится. Игры. Между нами — только игры. И я уже не знаю, хочу ли их остановить.
— Если ты думаешь, что это ранит, — говорит он с веселой дерзостью, — стоит придумать ложь поубедительнее.
Я поворачиваю к главной спальне. Дверь приоткрыта. Я вижу кровать — большую, но все равно теряющуюся в просторной комнате. Месте, где придется спать.
Я замираю у двери и смотрю на него. Габриэль шагает по коридору, как по собственному дому. Технически, так оно и есть. Волосы падают на лоб, густые, темные. Взгляд прикован к моему, и в нем не только насмешка. Там — тепло.
— Я не вру, — говорю я.
Он останавливается в нескольких шагах от меня и медленно опирается рукой о стену рядом.
— Даже это – ложь, — шепчет он.
Я откидываю голову к стене.
— Предпочту не соглашаться.
Габриэль склоняется ближе, щекой касаясь моей. Пахнет одеколоном, кожей, мылом, им. Всем сразу.
— Скажи, что ты не думала о том дне, когда кончила мне на язык.
Я резко вдыхаю. Открываю рот, чтобы что-то ответить — но Габриэль уже целует меня. Губы горячие, нетерпеливые. Мне стоит оттолкнуть его.
Но в теле нет ни одной клетки, которая этого хочет. Он на вкус — как вино, как соль, как нечто знакомое и жгучее. И целует так, будто это лишь начало. Я отвечаю — жадно, отчаянно. И это слишком. Почти больно.
Габриэль отрывается.
— Скажи, — требует.
— Да, я думала об этом.
— Хорошая девочка, — шепчет он, кладя руку мне на талию. — Скажи, что снова хотела почувствовать мои губы.
Я смотрю вниз — между нашими телами нет ничего, кроме жара. Рука на моей коже. Его уверенность. Взгляд.
— Конечно, хотела, — признаюсь я.
Это правда. Это все, о чем я могла думать.
Габриэль целует меня в щеку, и от щетины по коже пробегает дрожь. Скользит губами вниз до шеи. Он знает, куда целовать.
— Ты намокла, думая об этом? — шепчет он.
Дыхание сбивается. Тело само движется — бедра тянутся к нему. Ответ замирает на губах. Да.
Он опускает взгляд туда, где я прижимаюсь к нему.
— Я вижу, — шепчет. — Хочешь, проверю?
После этих слов ничто другое не имеет значения. Его рука движется вдоль моей юбки, медленно поднимается вверх — по бедру, сантиметр за сантиметром. Габриэль находит кружево, отодвигает его — и касается меня.
Дыхание перехватывает. От прикосновений разбегаются молнии. Он изучает меня уверенными, сильными пальцами.
— Да, — хрипло говорит он, прижимаясь губами к моему уху. — Скажи, принцесса. Скажи, что хочешь меня. И я трахну тебя прямо здесь. В нашей спальне.
Я едва справляюсь с дыханием. Пальцы движутся — дразняще, медленно, один проникает внутрь.
Это не то. Не то, чего я хочу. Но даже это заставляет дрожать. Потому что я представляю все остальное. Его. Целиком. Его голос, искаженный от желания. Его руки. Его тело.
Которое до сих пор не трогала.
— Просто скажи, что хочешь меня.
Я чувствую, как дрожь пробегает по ногам, колени теряют устойчивость. Фиксирую их — жестко, намеренно, будто пытаюсь удержаться на краю. Потому что знаю: если признаюсь, все изменится. Игра, в которую мы играем, закончится. Начнется другая. Другая сцена, другие правила. Может, с той же страстью, но совсем не с теми последствиями.
Уже не будет похоти, которой можно поиграть. Появятся эмоции. Настоящие. Уязвимые. Разрушительные.
А если спать с Габриэлем Томпсоном — опасно, то влюбиться в него… смертельно.
— Нет, — выдыхаю я и наклоняюсь, чтобы схватить его за запястье.
Кожа теплая, живая, и уходит вся сила, чтобы просто удержать его руку, а не притянуть к себе, не прижать, как на самом деле хочется.
Он склоняется ближе. Шепот около уха врезается в меня, как нож.
— Лгунья.
Мурашки по коже. Потому что это правда. Потому что он знает. А я знаю, что он знает. Я не могу смотреть на Габриэля. Не могу видеть в его глазах победу, понимание, возможно, даже сожаление. Он убирает руку, и в ту же секунду я разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь, в спальню. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, как будто могу остановить удары сердца, просто уперевшись в древесину. Но это не работает. Сердце стучит, как после пробежки. Может, таковым она и является. Паническим бегством от правды, от него, от самой себя.
Проходит пятнадцать минут. Я умыта. Зубы почищены. Лицо — как будто стерто. Но внутри все еще пульсирует желание. Которое, кажется, только растет. Я забираюсь в постель. Простыни холодные. Но между ног жар. Я знаю, зачем пришла сюда. Зачем взяла с собой вибратор. Он всегда был при мне. Защита, оружие, попытка контролировать. Я включаю его, низкое жужжание разрывает тишину, и я закрываю глаза. В темноте сознания позволяю себе слабость. Представляю, что произошло бы, если бы я сказала это. Если бы призналась. Если бы прошептала, сжав зубы, три слова, которых он так жаждал.