Глава 22. Ренат

– Ила с Килой такие классные, – шепчет сын мне перед сном. = Я случайно разбудил его, когда вытаскивал из машины, теперь укладываю повторно. Благо он сам отлично справляется: свернулся клубком, подтянул колени. – Кода бутут выходные?

– Скоро. Переживём завтра – и потом поедем в аквапарк.

Почему-то меня радует идея маленькой девчонки. После того как я узнал, что Тимурка мой, мне хочется показать ему весь мир. Сводить туда, где он не был, подарить ему всё, что сам когда‑то пропустил.

Ласково провожу ладонью по его щеке, убираю мешающиеся на лоб волосы. Он уже уснул и даже не услышал мой ответ. Дышит глубоко и ровно, не шевелится, проваливаясь в тёплый, густой сон.

Выпрямившись, на носочках выхожу из гостевой, которая за одну неделю превратилась в детскую. Теперь она не серая и мрачная, как раньше, а цветная, с разбросанными игрушками.

И это так… непривычно и в то же время будоражуще.

Я рад, что у меня появился сын. Нет больше липкой пустоты, глухого холода в квартире. Нет мысли, что я просираю годы впустую, после работы залипая в телефоне или по бабам. Теперь моё время полностью принадлежит Тимуру.

Конечно, минусы тоже есть.

Мы вместе круглые сутки. Из‑за этого я не могу выкроить час на себя.

Вот сейчас я всё ещё неудовлетворен, накалён до предела. Иду в гостиную и плюхаюсь на диван, запрокидываю голову на спинку.

Не думать о сексе. Не думать о нём!

Да как?!

После того как Малинина поцеловала меня в щёчку, я был даже рад, что она убежала, не обернувшись. Потому что ткань моих брюк тут же натянулась. И если бы она это увидела… Статус «извращенец» я бы носил заслуженно.

Мне срочно нужна женщина. Иначе я скоро обезумлю и начну на всех кидаться.

И всё же… опять эта Малинина. Её жест – милый до смешного. Сама невинность. И от этого меня только сильнее корёжит.

Я ведь думал использовать ситуацию в корыстных целях: оставить Тима на неё на пару часов, а самому – оторваться с какой‑нибудь девчонкой. У меня их много – выбирай, кого хочешь.

А теперь облом.

В садик его пока не отведёшь – только няню нанимать. Но тут совесть гложет: у меня сын появился, а я его к няне? Ну уж нет.

Буду мучиться.

Встаю, иду в душ, выворачиваю кран на самый холодный. Ледяные струи шибают по коже, по спине бегут мурашки. Выхожу – бодрее, но не легче. Сна – ни в одном глазу. Хожу по квартире, как неприкаянный: то на кухню загляну, то штору поправлю, то о стену плечом прижмусь, ловя себя на глупостях.

Ну хочется – и всё! Ничего не могу с собой поделать.

Хоть рукоблудством занимайся. Но я не из таких. Да и удовольствия это вряд ли принесёт – только злость.

Ещё с час наматываю круги. Уже за полночь, а мне всё не спится.

Всё, хватит. Больше не могу.

В голове всплывает самый быстрый вариант – соседка двумя этажами выше. Одинокая, сексапильная, вечно смотрит на меня голодным взглядом. Немного не в моём вкусе, но сейчас я не в тех условиях, чтобы выбирать.

Главное – она близко.

Тихо приоткрываю дверь в детскую, проверяю, что Тим крепко спит.

Закрываю дверь и задерживаю дыхание, будто боюсь разбудить весь дом. Сердце стучит, ладони чешутся. И я уже знаю, что сделаю дальше.

Быстро накидываю шорты, футболку, на два оборота закрываю дверь квартиры, проверяю несколько раз – точно ли закрыл?

Переживать, в общем-то, не о чем. Разве что за то, что он проснётся и не найдёт меня. Но до утра ещё далеко. Я не собираюсь задерживаться. Мне хотя бы полчасика! Просто чтобы сбросить напряжение.

Ноги сами несут меня на два этажа выше.

Сердце уже колотится — то ли от беготни, то ли от ожидания. Нажимаю кнопку звонка, даже не думая о том, что за окном глубокая ночь.

Где-то в глубине квартиры шорох, лёгкий топот босых ног по паркету. В голове на секунду вспыхивает: вот если прогонит — значит, судьба мне быть неудовлетворённым мужиком со стальными…

Не договорив, дверь распахивается.

На пороге — бодрая соседка в роскошном красном атласном халате.

Ох ты ж… как будто меня ждала.

Невольно вспоминаю слова Иришки про её «сексапильное бельё» в ящиках Малининой. И вот она — самая Кириешка, как её домашние смешно зовут, — стоит прямо передо мной в этом самом халате.

– Оу, сосед, – кокетливо тянет она, легко прислоняясь плечом к косяку. – За солью пришёл? Поздновато для готовки.

– А ты чего не спишь? – пробую держаться ровно, хотя голос уже хрипнет.

– Сегодня решила задержаться. Как будто знала, что ко мне заглянет мой сосед снизу, – и её взгляд медленно скользит вниз по мне, останавливаясь ровно там, из‑за чего я здесь. Внутри что-то ухмыляется: порой женщины правы — мужики и правда думают одним местом. Особенно когда от воздержания шарики за ролики едут. – Так какими судьбами?

– Чай захотел, – выдавливаю хрипло, уткнувшись глазами в её формы. Грудь — тройка, ляжки — загляденье. – Заваришь?

– Ну, проходи, – шепчет она с такой ленивой нежностью, что мурашки бегут по спине.

Отлипает от косяка и идёт к кухне, покачивая бёдрами так, будто ведёт меня на верёвочке.

Серьёзно, чай? Да ну. Я-то думал, она с порога накинется. И если она этого не сделает — придётся мне.

Планировка квартиры похожа на мою, поэтому я сразу понимаю: она и правда ведёт меня на кухню.

– Ты кем работаешь, кстати? – спрашиваю просто, чтобы поддержать разговор. Квартира у неё по размеру как моя. А у меня немаленькая. Я-то со своим бизнесом, а она… Не знаю даже.

Девушка останавливается у столешницы, щёлкает чайником и стреляет в меня длинными ресницами, будто пускает искры.

– Доставляю людям удовольствие.

Я непроизвольно выгибаю бровь. Она тихонько смеётся.

– У меня свой массажный салон. Заходи как-нибудь, лично промну тебя.

Ну всё. Конец моей выдержке.

Я подхожу ближе, прижимаю её к столешнице. Обнимаю за талию, ладонь ложится на атласный халат— фигурка у неё и правда хорошенькая, гибкая. И отчего-то снова в голову лезет Малинина. У той тоже фигура классная. Грудь поменьше. И лицо понатуральнее, живое. Соседка слегка «сделанная» — поэтому, наверное, и не привлекала меня раньше.

Но сейчас зверю внутри плевать.

Особенно когда жертва не сопротивляется, а наоборот — играет, скользит пальчиками по моему плечу, тянется ко мне, обнимает за шею.

– Давай сначала я покажу, что умею, – выпаливаю и ладонью скольжу под её халат, по горячему бедру. Жадно припадаю к шее, слышу глухой, эротичный стон — как будто меня поджигают изнутри.

Всё. Меня больше ничего не остановит. Хоть сейчас метеорит на город падай или АЭС взрывайся — мне уже всё равно.

– Чай отменяется? – с придыханием шепчет она, и в её голосе дрожит нетерпение.

– Отменяется, – чётко говорю, развязываю пояс халата. Обожаю домашних девочек — минимум одежды. Быстро, просто, легко.

Осыпаю поцелуями душистое женское тело, пальцами ловко стягиваю с неё трусики. Я уже тянусь к резинке шорт, как вдруг в них вибрирует телефон.

Кому надо звонить так поздно?

Стопорюсь. Мысль туго проворачивается, как ржавый ключ.

Это не звонок. Своеобразный ночной будильник. А точнее – напоминание.

– Вот чёрт, – отрываюсь от её кожи, вытаскиваю телефон.

– Ты чего? – она непонимающе моргает, дыхание всё ещё сбивается.

Я не отвечаю, смотрю на экран. Час ночи.

Тимур встаёт в это время пописать. Я стал ставить будильник, чтобы подниматься вместе с ним — чтобы он не боялся темноты и всяких шорохов. И вдруг форс‑мажоры? Покакает и с жопой грязной ходить будет. Один раз такое уже было.

И ладно бы, можно было надеяться, что он сам справится… но нет.

– Прости, мне идти надо, – выпаливаю и уже пячусь к выходу. В груди неприятно тянет: чувство вины сталкивается с адреналином.

Он может пойти меня искать и не найдёт. Испугается, поняв, что остался один дома.

Я так не могу.

– Ты что, издеваешься надо мной? – летит мне в спину, острым, обиженным голосом. – Возбудим и не дадим?

– У меня ребёнок дома один, – говорю не раздумывая, запрыгивая в тапки.

Девица замирает, а я уже вылетаю из квартиры, перепрыгиваю через две ступени, лечу вниз.

И почему я заранее не глянул сколько времени, а?!

Ключ никак не попадает в замок, пальцы дрожат, и я ругаюсь вполголоса. Наконец поворачиваю — дверь распахивается, и я вбегаю внутрь.

Боже, только бы он не заметил, что меня нет!

Мы спим с открытыми дверями, наши спальни напротив. И он увидит, в комнате я или нет, когда проснется.

Заглядываю в туалет — пусто.

Может, спит? У него же мочевой пузырь не по часам работает…

— О, па-па, — сонно тянется ко мне из-за спины. Оборачиваюсь и вижу, как Тимурка, шлёпая босыми лапками по прохладному полу, тащит за собой мишку, прижимая его к животу. Он кулачком трёт глаза, широко зевает, проходя мимо. — Ты тут был. Я тебя искаль. Тепель моя очеледь.

Он с мишкой заходит в туалет, дверь тихо прикрывается, и я облегчённо выдыхаю.

Фух. Успел.

Вовремя опомнился.

Как вообще остановился? Сам не понимаю. Будто что-то щёлкнуло.

Но внутри всё равно пульсирует злость и пустота. Стоит только вспомнить тепло женского тела.

Я сжимаю ладони в кулаки до хруста. Придётся какое-то время воздержаться. Опять…

Недовольно плетусь к дивану, плюхаюсь на него и жду, пока Тим выйдет. Через пару минут он протопал мимо, всё ещё спящий на ходу, прижимая мишку к щеке.

Я, укрывшись простынёй, ещё с час смотрю в одну точку, старательно думал о чём угодно, что гасит это проклятое возбуждение: счета, дедлайны, пробки, серый дождь за окном. Не помогает, но я упрямо держусь.

С утра просыпаюсь злой, как грозовая туча. На работу еду, сжимая руль так, что белеют костяшки. Радует одно — смотреть ни на одну женщину не могу. В офисе ору на всех без разбора, лишь бы ко мне не лезли, лишь бы не дышали рядом.

Немного успокаиваюсь, и тут появляется она…

Сексапильная Малинина. Переступает порог моего кабинета. Внутри — вспышка, как спичка о коробок. Слова сами срываются:

— Чтобы больше так не одевалась. Мне дресс-код для вас вводить? Обтягивающая юбка! Что это такое? В брюках ходить нельзя, что ли?!

— Да я всегда так одевалась, — лепечет она, подозрительно косясь на меня, будто проверяя, не сошёл ли я с ума. — Но ладно, потом оденусь по-другому. Там Ириша спрашивала: мы завтра в аквапарк идём?

— Итём! — одобрительно вставляет Тимур, высовываясь из-за стола с карандашом в зубах.

А я в прямом смысле слова бьюсь лбом о стол, уже представляя, сколько там будет женщин в купальниках, сколько мокрой кожи… Меня прошибает холодным потом.

Но безысходностью, зная, что сын ждал этого дня, на грани, шепчу:

— Идём…