Я смотрю на Лестерса с недоумением и жалостью – разумеется, жалостью к самой себе. Как я здесь оказалась?! Что делаю в одной кровати с ним? Какого… вообще происходит? Ничего не помню…

Еще только десять секунд назад я безмятежно спала, а теперь сердце как безумное. И адреналина в крови столько, сколько бывает при прыжке с парашютом. Мне страшно подумать, что между нами могло произойти. Резкая головная боль и сухость во рту добавляют остринку в эти странные ощущения.

С трудом я высвобождаюсь из его объятий – Лестерс горячий, как печка. И сажусь, с ужасом понимая, что на мне только нижнее белье – и то чужое!

Чужие, мать их, трусы. Боксеры.

Мужские. Серые. Хлопковые. С заниженной талией. И широкой черной резинкой, на которой красуется надпись Dolce & Gabbana. Наверное, они должны облегать мужскую фигуру, но на мне висят, словно шорты.

Мне хочется орать, но с трудом удается сдержать себя.

Я резким движением хватаю одеяло – почти невесомое, но теплое – и прижимаю к груди. Так, мне нужно успокоиться. Понять, что произошло. Все хорошо, Санни! Ты выживешь в этой неравной схватке.

Возможно, лучшее решение – это просто встать и тихонько уйти, пока актеришка спит. Но стоит мне об этом только подумать, как Лестерс – наверняка назло мне! – открывает глаза. И смотрит на меня с огромным недопониманием – улыбка, которая играла на его лице во сне, исчезла.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он в панике. Глаза у него при этом огромные.

– Не знаю, – честно отвечаю я, плотнее кутаясь в одеяло.

– Не знаешь… – медленно повторяет за мной Лестерс и, вдруг вскакивая, кричит: – В смысле – не знаешь?! Ты что вообще в моем доме делаешь, Рыжий Франкенштейн?!

Он тоже только в одном нижнем белье – точной копии моих боксеров. И стоит отметить, что тело у него ничего так.

– Ты как ко мне в кровать залезла, ненормальная?! – кричит он. – Да ты знаешь, что я с тобой сделаю?! Засужу! Поняла?

– Ха! – отвечаю я, чувствуя, как наливается краской лицо от возмущения. – Это я тебя засужу, придурок! За домогательства! За то, что ты затащил меня в свою кровать!

– Что-о-о? – взбешенно тянет Лестерс, хватается рукой за голову и морщится – видимо, она у него тоже болит.

– Уже завтра во всех новостях будет: «Лестерс – гнусный извращенец»! – обещаю я разгневанно.

Видимо, мои слова доводят Лестерса до приступа ярости, и он пытается схватить меня за руку.

– Извращенец?! – рычит он. – Иди сюда, Франкенштейн! Я тебя сейчас сдам охране! И вызову копов! Думаешь, я не знаю, зачем ты прыгнула в мою кровать?

– Зачем?!

– Чтобы срубить бабла, – ухмыляется он. – Вас было слишком много – таких умных. Не получилось за кулон содрать денег, решила, что так прокатит?

– Вот козел. Пошел ты! – и я громко указываю Лестерсу направление. Лицо у него от злости бледнеет – мои слова ему явно не нравятся.

– Иди сюда! Я сказал – иди сюда!

Лестерс пытается меня поймать. Ясное дело, я не даюсь ему в руки, и он начинает гоняться за мной по всей комнате, которая, по всей видимости, оказывается его спальней: большой, квадратной и какой-то совершенно снежной – все вокруг нежного молочно-белого цвета с редкими вкраплениями светло-серого.

– Я подам на тебя в суд! – кричит Лестерс, гоняясь за мной по спальне.

– Хватит меня домогаться! – отвечаю ему я, успешно уворачиваясь от его рук. И прыгаю на кровать, но он успевает ухватить край одеяла. Миг – и я остаюсь без него. И даже руками не успеваю закрыться.

На несколько секунд мы оба застываем. Я таращусь на Лестерса. Он – на меня. Я даже про головную боль забываю. Боже, что за позор…

– Почему на тебе мои вещи? – наконец спрашивает он, не отрывая от меня взгляда. И смотрит он совсем не в глаза.

–  Тяжело вздохнув, я спускаюсь с кровати, делая вид, что вовсе не смущена, и рывком забираю одеяло назад.

– Насмотрелся? – уточняю я, обматывая его вокруг себя.

– Нет, – тут же отвечает Лестерс и моментально поправляется: – Да на что там смотреть?! Я что, женщин не видел?

– Не на что смотреть? – сощурилась я. Это заявление прозвучало оскорбительно. – Тогда зачем ты затащил меня в свою кровать и заставил надеть это?! – с отвращением ткнула я пальцем себе чуть ниже талии. – Нравятся мужчины? Поэтому предлагаешь подружкам переодеваться в мужскую одежду?!

– Я нормальный, – оскорбляется и он. – А вот ты, похоже, не очень!

– Ты меня только что раздел – так что помолчи, извращенец, – отвечаю я, пытаясь понять, что происходит. Голова болит еще сильнее, и губы кажутся пересохшими. Это что, похмелье? Боже, нет… Вот почему я ничего не помню – из-за алкоголя. Да и Лестерс, похоже, тоже.

Мы вместе пили? Я вновь оглядываю спальню – на кресле валяются мужские вещи, вероятно, принадлежащие Лестерсу. Моих нигде нет.

– Перемирие. Надо понять, что произошло, – говорю я, морщясь от неприятных ощущений в висках и затылке. – Что ты помнишь?

– Готовился к роли, а потом проснулся с тобой, – отрывисто отвечает Лестерс и с подозрением смотрит на меня: – А ты?

– Я собралась вместе с друзьями, чтобы отпраздновать… кхм… кое-что.

– И как мы встретились? – буравит меня глазами Лестерс.

– Не помню, – пожимаю я плечами.

– Ты мне звонила! – вдруг выкрикивает он радостно. – И угрожала! Точно!

– Что-о-о? – изумленно спрашиваю я.

– Поэтому я приехал к тебе и…

Продолжить он не успевает – в его квартире раздается звонок. Глаза Лестерса становятся круглыми и страдальческими.

– Нет… – устало шепчет он и изощренно ругается, вспоминая мать какого-то Питера.

– Ты чего? – спрашиваю я его и толкаю локтем в бок. – Вспомнил что-то?!

– Прячься, – говорит Лестерс, озираясь. – Тебе надо спрятаться. Срочно!

– Твоя девушка? – догадываюсь я, и по позвоночнику бегут неприятные мурашки.

– Какая девушка? – закрывает он лицо ладонями и кончиками пальцев трет глаза. –

Телевизионщики. Снимают передачу. Чер-р-рт! Как не вовремя-то! Звонок раздается вновь.

– Какая передача? – уточняю я в недоумении.

– «Дом звезды». Прячься! Живо! – велит актер. – Мне не нужно, чтобы главной новостью дня было: «Новая подружка Лестерса»!

У меня холодеют руки, а в ноющих висках, напротив, появляется жар. «Дом звезды» – это известная передачка, в которой неугомонный ведущий посещает дома знаменитостей и засовывает свой длинный нос во все углы.

 Ничего особенного, но рейтинги зашкаливают.

– Куда прятаться?! – в панике спрашиваю я. Они же реально всю его квартиру наизнанку вывернут! Не хочу, чтобы меня нашли! Что за проклятье на мне? Почему уже во второй раз мне грозит опасность стать «девушкой Лестерса» в глазах всей страны?!

– В гардеробную… Нет, туда нельзя… Под кровать! – велит мне Лестерс нервно. – Живо под кровать, и если высунешься – тебе крышка, рыжая. Поняла?!

– Не тресни, – советую я ему.

Перед тем как залезть под кровать, мне в голову вдруг приходит странная черно-белая картинка – мы с Лестерсом целуемся. И я не испытываю неприятных ощущений – скорее, это что-то захватывающее, такое, от чего вверх по телу поднимается теплая волна, бьющая прямо в сердце и растворяющаяся на миллионы сияющих частиц.

Только ничего спросить я не успеваю – Лестерс, накинув на себя черный халат и запихав под кровать мои кеды, спешно уходит из комнаты.

Под кроватью темно, но совсем не пыльно – видимо, убираются тут часто и хорошо. Естественно, не сам Лестерс – он же птица высокого полета. Наверняка у него целый штат прислуги – горничная, повар, водитель…

Водитель…

Я вдруг вспоминаю его водителя, который везет нас, в обнимку сидящих на заднем сиденье и хохочущих, непонятно куда…

А потом я вспоминаю все – память восстанавливается холодными волнами, подсовывая картинку за картинкой. И чем больше я вспоминаю, тем хуже мне становится.

* * *

Это – самая грустная вечеринка в моей жизни. И даже алкоголь на ней – со вкусом горечи и разочарования. Звон разбившейся надежды до сих пор стоит в ушах.

Я понимаю, что это было неправильно – надеяться на легкую победу. И сильнее, чем когда-либо прежде, осознаю, что я – не везунчик, не тот человек, которому все дается по мановению волшебной палочки. Чтобы достичь чего-то, мне нужно много и усердно работать.

А еще я понимаю, что буду работать. Несмотря на этот провал. И несмотря на другие провалы. Несмотря ни на что.

Парни тоже невеселы. Они пьют и тихо обсуждают случившееся и перспективы. Лишь Кирстен и Лилит пытаются как-то взбодрить нас, но все тщетно.

Даже музыка кажется унылой.

Когда алкоголь кончается, Чет звонит какому-то своему другу и зовет его, говоря, что тот знает толк в «правильных напитках». Что он под этим имеет в виду, я не понимаю – я никогда не пила столько, сколько сегодня. И, несмотря на это, я не могу забыться – в голову лезут хмурые серые мысли.

Я не помню, когда появляются абсент, друг Чета со своими друзьями и смеющиеся незнакомые девушки. Зато я помню вкус абсента – он отвратительно горький и отдает полынью. Зато почему-то повышается настроение и в теле появляется легкость.

Я, правда, хочу забыть наш провал. И начать все заново. Поэтому пью абсент снова.

 Я хочу жрать! – громко сообщает Нейтан, почему-то время от времени посмеиваясь. – Мы так и не заказали пиццу! Народ, кто что хочет? – выкрикивает он, вставая на диван ногами, чтобы его все слышали. – Я угощаю!

Наверное, он хочет произвести впечатление на девиц, танцующих посредине комнаты. Я смутно представляю, какой беспорядок будет завтра, но сейчас мне все равно – я делаю еще один глоток горькой зеленой жидкости.

Потом Нейтан тянется к телефону и обнаруживает, что тот разрядился.

– Держи, – кидаю я ему свой. Нейтан ловит его, едва не роняя, и смотрит контакты.

– О, круглосуточная пицца! – восклицает он радостно, набирает какой-то номер и говорит громко, прижимая телефон плечом к уху:

– Здорово! Доставка? Нам нужно заказать пиццу: две гавайских, две… Кажется, звонок срывается, и Нейтан удивленно смотрит на экран телефона.

– Гудки, – бормочет он. И снова набирает номер доставки пиццы.

– Эй! Я хочу заказать пиццу! – говорит Нейтан, слушает что-то и вдруг выдает:

– Сам козел!

Нейтан звонит в третий раз.

– Эй, урод! Я хочу заказать пиццу! – орет он в трубку, и всем, кто слышит это, становится смешно. Кажется, его снова шлют.

– Что за придурок? – спрашивает сам у себя обозленный Нейтан. – Не хочет принимать заказ! Что это за тупая доставка?! Санни, как они называются? Я напишу им парочку отзывов в Интернете.

– Дай мне, – тянусь я через весь диван за телефоном. В комнате кто-то курит, и я чувствую сладковатый дым.

«Круглосуточная доставка пиццы» – вот куда звонил Нейтан. И я сама решаю позвонить туда, находясь под властью феи абсента.

– Что надо? – рявкает знакомый мужской голос, который я, впрочем, не сразу узнаю – мозг затуманен. Я не помню, кого записала под этим названием в свою телефонную книгу.

– Мы хотели заказать пиццу, – говорю я.

– Да ты что? – говорят мне ехидно. – И как успехи?

– Вы не хотите принять заказ?

– Вы не хотите пойти к дьяволу? – спрашивает голос. – Так и знал – стоит дать телефон такой, как ты, начнется цирковое шоу.

И тут я вспоминаю, что под «Круглосуточной доставкой пиццы» скрывается сам Дастин Лестерс. Мне становится так смешно, что я начинаю смеяться – громко, звонко, заразительно – и не могу успокоиться.

– Как же бесит, – сообщает мне голос Лестерса, и это вызывает новый приступ истерического смеха.

Он кидает трубку, и я еще минут десять хохочу вместе с ничего не понимающим Нейтаном –

абсент и его сделал слишком веселым.

– Почему он не хочет везти нам пиццу? – спрашивает Нейтан в перерывах, когда мы переводим дух.

–  Потому что свинья, – сообщаю я ему. И мы вновь смеемся непонятно над чем. От смеха болят щеки.

А потом я, непонятно чем руководствуясь, объявляю, что сейчас все будет, и вновь набираю Лестерса. Звоню несколько раз – он смеет игнорировать мои звонки! Но в конце концов берет трубку.

– Что надо?! – рявкает он злобно. – Забудь мой номер!

– Слушай, ты, – говорю я, не понимая, что делаю, и чувствуя лишь легкость во всем теле. – Быстро привез нам пиццу!

– Что-о-о? – изумляется Лестерс. – Рехнулась, рыжая?

– Называй меня госпожа, – отвечаю я ему дерзко. – Десять пицц. В течение часа. Иначе пожалеешь. Снимки все еще у меня, – грожу я, стараясь не хихикать. – Не будешь слушать свою рыжую повелительницу, тебе крышка, приятель.

– Я тебя убью, – тихо говорит Лестерс и кидает трубку, но я уверена, что он приедет. Почему-то мне хочется увидеть его.

Я жду Лестерса, а его все нет и нет. Всем, кроме меня, весело.

В какой-то момент я понимаю, что Кирстен целуется с Оливером в углу,  да так страстно, что искры летят во все стороны. Чет утаскивает одну из незнакомых девчонок на кухню. Друзья Чета и Нейтан смотрят по телеку бейсбол – каждый обнимает свою девушку. А Лилит в гордом одиночестве танцует под тихую музыку с бутылкой абсента в руках и что-то напевает.

Каждый при деле. А я жду Лестерса. И мне обидно, что он все еще не приехал! Почему-то я начинаю злиться – на смену бодрости приходит непонятная агрессия.

И я вновь звоню Лестерсу.

– Ты не приехал, – объявляю я, сердито сведя брови у переносицы. – А это значит… И торжественно замолкаю.

– Это значит – пошла ты, – говорит Лестерс, чем безумно обижает меня.

– Это значит, что я выставляю твои фоточки со мной в Инстаграме и пересылаю на парочку новостных порталов, – говорю я певуче. – У тебя полчаса, красавчик.

И я смачно целую телефон. Все вокруг немного смазано, а цвета кажутся ярче. Так странно…

– Ты пьяная, – констатирует Лестерс злобно. – Или накуренная?

– Сердитая, – говорю я. – Ты о-о-очень меня рассердил, красавчик. Придется разослать всем наши с тобой фотографии. Ох.

И притворно вздыхаю. А когда Лестерс начинает ругаться, вновь смеюсь.

Когда я погружаюсь в сладкий вязкий сон, он приезжает. Звонит мне по телефону и требует, чтобы я вышла на улицу.

– Заходи в гости, – смеюсь я и снова добавляю: – Красавчик.

И снова сладко засыпаю. А когда открываю глаза, вижу Лестерса перед собой – видимо, кто-то открыл ему дверь. Он сидит на корточках перед диваном и внимательно

рассматривает мое лицо. Почему-то его глаза кажутся нереально синими, как южное море. И сам он очень милый: волосы взъерошены, легкая щетина, поперек щеки – след от ручки.

 Я пытаюсь дотянуться до этого следа, чтобы стереть его, но Лестерс ловит меня за руки, явно не желая, чтобы к его звездному лицу прикасались.

– Отдай фотографии, – говорит Лестерс ласково. – По-хорошему.

– А ты пиццу привез? – спрашиваю я.

– Какую пиццу?! Я тебе, что, пиццерия?! – возмущается он.

– Нет пиццы – нет фото.

– Меня оправдают, когда будут судить за убийство, – крепче сжимает он белоснежные зубы.

– Чье? – любопытствую я и снова пытаюсь дотронуться до его щеки. На этот раз у меня почти получается.

– Твое!!!

Он пытается меня поднять и без успеха трясет за плечи, требуя какие-то фото – какие, я уже и сама забыла. Мир трясется вместе со мной – от смеха.

– Хорошо-хорошо, – говорю я, когда мне надоедает трястись. – Я отдам тебе фото. Только выпей вместе со мной, красавчик.

– Откуда мне на голову упал этот Рыжий Франкенштейн? – бормочет знаменитый актер и соглашается: – О’кей. Давай выпьем.

Я встаю, вновь чувствуя прилив сил и оптимизма, наливаю в два пустых стакана абсент и один из них, наполненный до краев, отдаю Лестерсу. Тот зачем-то нюхает зеленую жидкость и оглядывается по сторонам. На нас не обращают внимания – кто-то спит, кто-то продолжает громко смотреть бейсбол, кто-то разошелся по парочкам. Вечеринка удалась.

– До дна, – говорю я и с хрустальным звоном ударяю своим бокалом по его. – За «Связь с солнцем»!

– За что?.. – не понимает Лестерс. – А за притяжение к луне пить будем?

– Глупый, – улыбаюсь я. – Так называется моя группа. И добавляю с гордостью:

– Я – музыкант. И я стану знаменитой. Мы все станем знаменитыми. Понял?

– Понял. А я – актер. И я уже знаменит. Но почему я должен пить с какой-то ненормальной? – спрашивает он, подняв глаза к потолку, словно к небесам.

– Там живет миссис Томсон и ее восемь кошек, а не бог, – на всякий случай говорю я Лестерсу.

– Если я это выпью, ты точно отдашь мне фото? Исходник и все копии? – спрашивает актер. Я несколько раз усердно киваю. И мы пьем. Я – лишь пригубляю, потому что в меня больше не лезет, а этот дурачок – залпом выдувает бокал абсента и морщится так, будто выпил настой из жуков.

– Вонючее пойло, – говорит он с отвращением. – Рыжая, давай фото. И немедленно.

Но я хитростью заставляю его выпить еще, а потом – еще. И, в конце концов, когда он тоже попадает под власть зеленой феи, объявляю:

– Я пошутила, милый! Я уже давно удалила все фото.

И мы оба смеемся и снова поднимаем бокалы – теперь уже за Дастина Лестерса и его актерскую карьеру. В эти часы он не кажется мне таким высокомерным и противным, как раньше. Дастин смеется, шутит, хлопает меня по спине и кажется своим парнем.

 Многое – как сквозь вату, словно в густом белом тумане. Зрение расплывчато, мелкие предметы размазаны, быстро движущиеся – размыты, мысли сбиваются, а логика становится другой, будто выворачивается наизнанку. Но нам хорошо и весело, несмотря на онемевшие губы и покалывание в пальцах. Словно мы касаемся грозовых облаков, ластящихся к нашим ногам.

Дастин рассказывает о том, как ему тяжело готовиться к роли, потому что сценарист запорол идею, режиссер – дурак, и вообще, его все достали и он в депрессии. А я жалуюсь на конкурс, на Уолтера и на несправедливость.

Нас не смущает, что мы говорим почти одновременно. Этой ночью нас вообще ничего не смущает.

А потом мы отправляемся спать, потому что нас обоих накрывает. И то, что оба ложимся в мою кровать, – само собой разумеющийся факт. Только заснуть нам не удается.

– Тут лежать неудобно, – сообщает Дастин, ворочаясь на моей постели.

– А где тебе удобно? – спрашиваю я. Мне безумно его жаль. Хоть он и знаменитый, но как же ему тяжело!

– Дома, на моей кровати, – горюет он. – Только там могу нормально спать…

– Так поехали к тебе домой! – вскакиваю я с кровати.

– Поехали! – радуется он. – Я покажу тебе свою квартиру! Там ночью вид – закачаешься.

Мы выходим из квартиры в обнимку, поддерживая друг друга, – мир шатается. На улице тепло и темно – свет тусклых фонарей не в силах разогнать тьму. Зато луна на небе красивая – полная, полупрозрачная, и на ней видны причудливые узоры.

В какой-то миг мне кажется, что луна мне подмигивает, и я подмигиваю ей в ответ.

– Я с водителем, – говорит Лестерс сквозь смех. – Сказал ему ждать меня. Это мне тоже кажется невероятно забавным.

Дастин ведет меня к какой-то темной машине, припаркованной неподалеку от нашего дома, и с остервенением дергает за ручки. Однако двери не поддаются, и Дастин со всей силы пинает заднюю дверь автомобиля. Тут же включается сигнализация, которая орет на всю улицу, а мы, взявшись за руки, убегаем, хохоча как придурки. Оказывается, Дастин перепутал машины – та, на которой он приехал, припаркована чуть подальше. И водитель – молодой светловолосый мужчина – выходит из нее, чтобы помахать нам. Кажется, он весьма удивлен тем, в каком состоянии Лестерс, однако ничего не говорит по этому поводу. Просто спрашивает, куда ехать.

– Домой, конечно же! – сообщает Дастин и галантно открывает мне дверь машины, слегка покачиваясь, – видимо, его тело тоже слишком легкое.

– Джентльмен, – улыбаюсь ему я, и он шире расправляет плечи.

Мы садимся на заднее сиденье и мчимся по пустынным дорогам Нью-Корвена. Следом за нами мчатся огни, опаляющие эту ночь светом. Мы открываем окна и высовываемся из них, ловя ладонями потоки воздуха, наслаждаясь бьющим в лицо ветром, признаваясь в любви ночному городу.

А потом я чувствую, что меня необъяснимо тянет к обнявшему меня за плечи Лестерсу. Рядом с ним спокойно и тепло, и в солнечном сплетении жарко – будто бы на него падает палящий луч солнца. В какой-то момент – когда Дастин гладит меня по волосам, прижав к своему плечу и шепча что-то про рыжий цвет, этот луч спускается ниже и щекочет ласковым жаром живот. И в этот же момент мы целуемся – не трепетно, а страстно, словно хотели этого тысяч лет и сдерживались, а теперь нашли друг друга.

Я оказываюсь у него на коленях.

У него жесткие губы, но они ласковы и горячи. И руки нежны – они настойчиво и мягко касаются меня, проводят по предплечьям, зарываются в волосы, ненавязчиво исследуют мое тело – без намека на пошлые приставания.

Мои ладони – на его щеках. Мое дыхание – на его губах. Мое сердце – в его власти. И я все крепче обнимаю его, смазанно целуя и прижимаясь к его груди.

Весь страх перед мужскими прикосновениями пропадает.

Остается лишь много света. И самый изумительный поцелуй в моей жизни. Самый пламенный. Как подожженный синим пламенем зеленый абсент. Но совсем не горький – разве что чувствуется слабый привкус полыни на губах.

Я так и не увидела волшебных фей, зато увидела в Дастине Лестерсе человека. Доставка пиццы удалась на славу.

* * *

Перед тем как открыть дверь, Дастин цепляет на лицо одну из самых своих обаятельных улыбок.

Ему совершенно не хочется, чтобы ведущий нашел под кроватью Рыжего Франкенштейна, и он бы вообще не открывал дверь съемочной группе, однако вынужден это сделать – они прекрасно знают, что он дома. И вообще, эта съемка была запланирована еще полгода назад, а вчера ему специально вылизывали всю квартиру, чтобы она сияла. Кроме того, Дастин совершенно не понимает, как умудрился напиться в компании Рыжего Франкенштейна, зато он прекрасно помнит, как они целовались вчера. И ей нравилось! Ей нравилось, черт побери! Рыжая так и льнула к нему, как ласковая лисичка, сводя с ума.

Почему-то Дастину вспоминается то, как с Санни упало одеяло и она стояла, как громом пораженная, давая ему возможность прекрасно рассмотреть ее тело. Неидеальное, прямо говоря, но оч-чень соблазнительное.

С мыслями о Санни Дастин открывает дверь и впускает в свои апартаменты в элитном жилом комплексе съемочную группу и собственного менеджера, которого привез Хью.

– Я думал, ты помер, – скрипучим голосом говорит менеджер – увесистый усатый мужчина лет пятидесяти, который обладает уникальной способностью совмещать в себе несовместимые вещи: к примеру, носить поношенную обувь и брендовые пиджаки. Или хвалить фильмы Дастина и любить Эмира Кустурицу.

– А я думал, ты прячешь от нас что-то интересненькое, – хмыкает тонким для мужчины голосом ведущий Ларри Харрис.

– Я только проснулся, – говорит Дастин и для наглядности широко зевает. – Проходите.

Съемочная группа небольшая – долговязый пронырливый ведущий Ларри, продюсер, помощник продюсера, два оператора, гример и парикмахер. Менеджер Дастина Джим и его помощник Хью – в дополнение. Первый – чтобы следить, как проходят съемки, второй – на роль мальчика «принеси-подай».

Пока над Дастином работают гример и парикмахер – роскошный черный халат оставляют, но делают специально взлохмаченную прическу и устраняют дефекты кожи, – продюсер и менеджер уточняют сценарий. Он прост – будут снимать то, как Дастин открывает дверь и приглашает всех в дом. Первым делом показывает гостиную, вторым – спальню и ванную, третьим – кухню, бар и столовую. Ну а потом и все остальное: спальни для гостей, малую гостиную на втором этаже, рабочий кабинет, комнату с домашним кинотеатром, тренажерный зал и всю «остальную мелочь», по выражению Ларри, для которого это уже десятый звездный хозяин в этом сезоне, и ведущий порядком устал.

– На кухне нам нужно будет открыть холодильник и шкафы, чтобы зрители могли увидеть, чем питается наша знаменитость, – говорит он. – Дастин, расскажешь, какие у тебя любимые блюда и напитки. И вставишь, что чаще всего пьешь «Ванила эйр». Мы тут привезли целый ящик. Заставьте ею весь холодильник.

«Ванила эйр» – название содовой, с известным производителем которой и у Дастина, и у Ларри заключен договор. Они должны рекламировать этот напиток, а потому и на программе совмещают приятное с полезным. Помощник продюсера и Хью берут коробку и направляются на кухню, чтобы выполнить распоряжение Ларри.

– Будешь пить на камеру, – вставляет продюсер. – Смачно открываешь и заливаешь в рот. С дюймов четырех.

Дастин лишь мрачно на него смотрит – попробовал бы он себе так что-нибудь в глотку залить. С пяти футов. У Дастина похмелье после вчерашнего пойла – где рыжая взяла такой отвратительный абсент? Во рту сухо, как в пустыне, в черепной коробке стучит по костям компания развеселых чертей. А самый главный черт – рыжий – сидит в его комнате под кроватью.

– Ты пил? – строго спрашивает его менеджер.

– Нет, – говорит Дастин равнодушно.

– Я чувствую запах, – вздыхает менеджер и делано ласково выговаривает ему, что перед съемками пить не надо. Зато когда возвращается Хью, орет на него так, что трещат стены. По мнению менеджера Хью виноват в том, что тот не удержал Дастина от алкоголя.

– Но меня же нет с ним все двадцать четыре часа! – восклицает Хью.

– Какая разница! – орет Джим. – Ты за него отвечаешь, придурок!

– Я сам отправил его домой, – вмешивается Дастин, над которым работают гример и парикмахер одновременно.

– Неважно! – бушует менеджер. Он с трудом успокаивается.

Наконец начинается съемка. Один оператор остается в квартире, второй выходит из нее вместе с Ларри – потом кадры будут монтироваться, и зритель будет все видеть и глазами Дастина, и глазами ведущего.

– В прошлых выпусках этого сезона мы уже были в гостях у нескольких супер-звезд: рэппера, футболиста, кинопродюсера, селебрети и популярного блогера. Сегодня настало время узнать, какие дома у актеров и насколько они шикарные! Итак, сейчас мы попадем в квартиру Дастина Лестерса, известного всем вам по фильму «Беглец по встречной». И посмотрим, как он живет. Залезем в каждый угол! Погнали!

И он звонит в квартиру. Дверь гостеприимно распахивается.

– Доброе утро! – радушно восклицает Дастин, видя Ларри за порогом.

– Доброе утро, братишка, отлично выглядишь!

– Да и ты неплохо!

– Пустишь к себе?

– Да без проблем, заходи!

– Они пожимают руки и обнимаются, хлопая друг друга по плечам, – словно и не провели вместе уже целый час. Дастин показывает холл и отвечает на вопросы въедливого Ларри, которому необходимо все знать, а после ведет в гостиную, разделенную на несколько секторов. Это огромное помещение с лестницей, ведущей на второй уровень, в котором царствуют холодные оттенки: белые, алебастровые, пломбирные, матовые и нежно-серые, и оттого кажется, будто это настоящее царство современной Снежной Королевы. Ну или Кая, из сердца которого так и не смогли вынуть осколок дьявольского зеркала.

Ларри рассматривает едва ли не каждую вещь и продолжает задавать вопросы, а потом вдруг заглядывает за белое, как облако, бесформенное кресло и двумя пальцами брезгливо достает оттуда женские облегающие темно-синие джинсы и футболку, на которой написано:

«Повелитель ящериц». Вещи влажные и помятые. Откуда это взялось в подобной гостиной – роскошной и чистой, – непонятно. И почему так сильно пахнет лавандой – тоже.

– Что… это такое? – спрашивает Ларри изумленно.

Менеджер Дастина закатывает глаза, Хью едва сдерживает смешок, а у Дастина в голове проносятся сцены расправы над Рыжим Франкенштейном, которая умудрилась напоить его. Он вдруг вспоминает еще одну забытую сцену.

* * *

Дастин и Санни заходят в его квартиру, обнимая друг друга и смеясь, – они так долго и упорно целовались, что их губы даже слегка устали. Настроение обоих – на высоте, и спать уже совсем не хочется. Хочется быть друг с другом – это неожиданно приятно, до дрожи в коленках у нее и до сбившегося дыхания у него.

Дастин включает свет, и Санни восхищенно хлопает в ладоши.

– Как тут красиво! – восклицает она, разглядывая белоснежную гостиную.

– Тебе нравится? – непонятно чему радуется Дастин. Эмоции этой девушки для него – настоящий кайф. Он давно не видел такой искренности, такого огня в глазах – лучистых, теплых, цвета застывшего медового янтаря.

– Очень! – с горящим взглядом сообщает ему Санни. – Тут так красиво! Кажется, словно все сделано изо льда и перьев ангелов!

Дастина забавляют такие метафоры. А она подбегает к белоснежным легким полупрозрачным шторам, что лишь подчеркивают воздушность гостиной, и закутывается в них. Дастин, у которого до сих пор любое движение вызывает смазанный эффект, идет за ней, словно зачарованный волшебством солнечной феи. И снова целует Санни, прислонив к прочному оконному стеклу. За ее спиной ночные пульсирующие огни Сент-Ирвинга. За его – непонятная легкость, не алкогольная, а душевная. Дастину легко с Санни, он греется об нее, наслаждается ее глазами, губами, голосом.

Их поцелуй – концентрат вдохновения.

Губы – к губам, пальцы – к пальцам, одно на двоих дыхание.

Дастин обнимает ее, прокладывает дорожку из поцелуев от подбородка к ключицам, заставляя Санни откидывать голову назад, нежно гладит по скулам и щекам, играет с рыжими волосами… В какой момент он срывает с нее футболку, Дастин и сам не понимает – лишь чувствует под пальцами не хлопок, а горячее тело.

А потом Санни становится щекотно, она смеется и брыкается, и Дастин тоже начинает смеяться и хватает ее на руки. Кружит, звонко чмокая то в щеку, то в нос, а после несет в ванную комнату. Перед тем, как она начала ему названивать, он, репетируя новую роль, решил отдохнуть и порелаксировать в ванне с лавандовой пеной. Однако планы изменились, и Дастину пришлось оставлять все и ехать к этой пьяной сумасшедшей, потому что он боялся, что она реально сможет что-нибудь сделать.

Лавандовая душистая ванна, рядом с которой стояла открытая бутылка красного вина и горький бельгийский шоколад, до сих пор дожидались Дастина. И он, не найдя ничего лучше, аккуратно кладет туда Санни, приведя ее в восторг.

– Водичка! – кричит она, брызгаясь, пьет вместе с ним из одного бокала, и теперь вкус их поцелуя – винно-шоколадный, изысканный.

Они вместе сидят в огромной круглой ванной с резными бортиками, разговаривают о каких-то глупостях, считают огни на улице – в ванной, на удивление Санни, есть окно, бросаются друг в друга лепестками роз, пытаются найти звезды, не находят и вновь заключают друг друга в объятия.

Дастин хочет не только поцелуи и объятия, и он снова предпринимает попытки перейти к чему-то большему, точно зная, что его прикосновения нравятся Санни, но она мотает головой и строго грозит ему пальчиком. А после объявляет:

– Я хочу спать, милый.

– Идем спать, – соглашается Дастин грустно.

– Но я вся мокрая, – расстраивается Санни.

– Я дам тебе свою одежду, – утешает ее он и гладит по волосам.

– А можно я выберу сама? – спрашивает она с надеждой. Он кивает, и они, завернувшись в большие полотенца поверх мокрой и пахнущей лавандой одежды, идут в его гардеробную.

Переодевшись, Дастин сушит Санни рыжие волосы, а она зачем-то кидает свои влажные вещи на кресло в гостиной (чтобы не потерять), но промахивается. И они идут спать в его кровать – оба сухие и довольные.

Им обоим снится море – холодного лазурного цвета, у горизонта переходящего в глубокую синеву.

Санни видит себя маленькой девочкой, чьи рыжие волосы достигают поясницы. Она радостно несется по гальке в пену, оставшуюся на берегу, а после с воплями убегает от очередной накатывающей волны. А рядом стоят ее бабушка и дедушка.

Дастину – эпизод из прошлого, где он, после двух смен в баре, обессиленный, сидит ночью на берегу и слушает чье-то красивое пение. Как будто бы поет русалка, и он засыпает под это пение и мерцание редких звезд, рассыпанных по небу.

* * *

– Что это? – удивленно повторяет Ларри, держа женские джинсы и футболку.

– Это вещи Марго, – выдавливает из себя Дастин.

– Твоей бывшей? – уточняет ведущий.

– Да, – кивает актер.

– Ты их хранишь на память?

– Да… Так вышло, – устало отвечает Дастин. Вот же рыжая… Опять подставила его!

– А почему они влажные? – удивленно спрашивает Ларри.

– Я их вчера стирал.

– Зачем?! – никак не может понять ведущий, и Дастину хочется ему вмазать, но он мило улыбается.

– Чтобы отдать их чистыми! – находит выход он.

Съемки продолжаются. Дастин отлично играет роль хорошего хозяина, однако нервничает, виня во всем Санни. Апогей его беспокойства достигается тогда, когда они заходят в его спальню. И Ларри ходит по его комнате, лапая все, что можно, – Дастина это ужасно бесит, но он продолжает улыбаться. Улыбается даже тогда, когда ведущий просит заправить кровать, и актер сам это делает, боясь, что кто-нибудь увидит его личного Рыжего Франкенштейна.

– Итак, мы побывали в спальне самого Дастина Лестерса и еще раз убедились в двух вещах: во-первых, в отличие от своего знаменитого героя Тома из «Беглеца по встречной» Дастин любит жить в комфорте, а во-вторых, у него есть чувство стиля. Спальня превосходна!

Сколько ты отдал за то, чтобы иметь возможность проводить ночи в такой белоснежной красоте, а? – спрашивает со смешком Ларри, обожающий подсчитывать чужие деньги, и Дастин, улыбаясь и время от времени косясь на кровать, что-то отвечает ему.

Съемочная группа, переговариваясь, направляется в ванную комнату, в которой проводит не больше трех минут, ибо в ней словно произошел свой маленький локальный апокалипсис.

Вода всюду – на полу, на бортиках, в самой ванной (ее так и не слили), и ужасно пахнет лавандой – так, что чешется в носу. На стенах и даже на потолке – брызги и пена, шампуни, бальзамы и гели открыты, лепестки роз плавают в воде и валяются под ногами.

– Наверное, здесь лучше не снимать, – говорит Дастин, стараясь сохранить свой тон ровным. – Я вчера принимал ванную…

– Как ты ее… бурно принимал, – насмешливо отвечает Ларри, брезгливо поднимает с бортика красный лепесток и вертит его в пальцах. – Моя бывшая любила тащить в ванную всякую дрянь вроде этого, – с намеком говорит он. – И какой толк от цветочков в водичке?

– Они делают кожу более мягкой, – говорит Дастин, вспоминая, как осыпал хохочущую Санни лепестками роз. В него вчера вселился демон абсента? Или фея? Зачем он вообще приволок рыжую к себе?

– Понятно, – окидывает его странным взглядом Ларри. – Ладно… Другие ванные в доме есть?

– Есть. Там чисто.

– Тогда снимем там. Ну ты и грязнуля, приятель, – треплет его по плечу костлявой ладонью Ларри. А Дастин вдруг замечает на одной из полочек, между зубной пастой и пеной для бритья телефон, и этот телефон явно не его. Скорее всего, мобильник оставила рыжая. И Дастин, пропуская вперед всю съемочную группу, хватает телефон и кладет в карман халата.

– Так, что происходит? – спрашивает менеджер и грозит кулаком – не Дастину, а Хью, как ответственному за Дастина, который должен отвечать за все его выходки. – Какого черта ты не позаботился, чтобы квартира была в порядке?! Я же сто раз напоминал о том, что сегодня съемка!

– Все было в порядке, – говорит Хью устало. – Вчера я лично проследил, чтобы квартиру убрали.

– Ни черта тут не в порядке! – рычит менеджер и тащит актера за собой.

В спальне Дастин с подозрением глядит на кровать, не замечая знаков, которые подает ему Хью.

Затем они оказываются в гардеробной. Там все в порядке – за исключением, разве что, двух самых интимных деталей женского гардероба алого цвета, которые ведущий находит на первой полочке. Они аккуратно сложены и, по всей видимости, дожидаются хозяйку. Дастин проклинает тот час, когда встретился с Рыжим Франкенштейном.

– Это мое, – спешно говорит Лестерс, хватает белье Санни раньше, чем это успевает сделать любопытный Ларри, и закидывает на самую верхнюю полку. Теперь ему хочется не целовать, а задушить эту чертовку. Она бы еще тут посредине комнаты оставила свое идиотское бельишко, которое он вынужден был трогать!

Хью, который, кажется, понимает, в чем дело, вновь начинает подозрительно похрюкивать. А менеджер актера хмуро смотрит на ведущего, продумывая план действий на тот случай, если этот тощий кретин начнет распускать о Дастине слухи.

– Твое? – удивленно переспрашивает Ларри. – Но это же женское.

– Какая разница, – пожимает широкими плечами Дастин. – Иногда нужно почувствовать себя слабее. Узнать свою Аниму.

– А? – ничего не понимает ведущий. – Кого?

– Аниму, – покровительственным тоном говорит Дастин. – Женский архетип в психике мужчины. Анима, Анимус, Юнг… Ничего не говорит?

– Не очень, – признается Ларри.

– А мы проходим в Хартли в контексте изучения древнегреческой литературы, – говорит Дастин, – и сопоставления ее с психоанализом, для того чтобы лучше понимать принцип духовного осмысления ролей.

– Понятно, – говорит ведущий. – Замечательно. Продолжаем!

Во время третьего дубля, в самый неподходящий момент, звонит чей-то телефон – раздается рок-музыка, громкая и тяжелая. Громыхают барабаны, воет гитара, скрежещет бас и тяжелыми волнами обрушивается на уши брутальный мужской голос, поющий что-то о говорящих свиньях, которые возомнили себя людьми.

– Кто не выключил телефон?! – орут Ларри и менеджер Дастина одновременно. И все с непонимающими лицами начинают проверять мобильники, пытаясь понять, кому звонят. Особенно недоволен Дастин – он уже порядком устал. Однако каково же становится его изумление, когда Хью говорит ему:

– Это, кажется, у тебя…

Ничего не понимая, Дастин лезет в карманы своего роскошного черного халата, дабы доказать, что его мобильник – в спальне, и натыкается рукой на телефон Санни, о котором он уже благополучно забыл. Именно он разрывается от звонка.

Вся съемочная группа в недоумении смотрит на актера, не зная, что сказать, а сам он не отрывает взгляда от экрана телефона, на котором высвечивается фото звонившего. Это широкоплечий парень без футболки, демонстрирующий татуировки на обеих руках и задорно высунутый язык. «Чет», – подписан входящий звонок. И Дастин щурится – вот, значит, как выглядит парень Рыжего Франкенштейна. Чет, значит.

– Может, ответишь? – ласково спрашивает его менеджер.

– Не хочу, – раздраженно говорит Дастин, отклоняет наконец звонок, а потом и вовсе вырубает телефон – чтобы тот не мешал. Почему у него становится злобно на душе, он и сам не знает.

После съемок в гардеробной, где Дастина заставляют показывать едва ли не все, что он носит, они возвращаются в спальню, к которой она примыкает. Их следующий пункт – кухня и гостиная. Однако внимательный Ларри вдруг что-то замечает и радостно несется к наскоро заправленной кровати.

– А что у тебя под кроватью торчит? – спрашивает ведущий и резко становится на четвереньки, чтобы заглянуть под нее.

И Дастин понимает, что не сможет объяснить им наличие рыжей полуобнаженной девицы у себя дома.

* * *

До того славного момента, как в спальню кто-то заходит, я почти полтора часа провожу под кроватью в компании с полом, тем самым одеялом и кедами. У меня то затекают руки и ноги, то жутко хочется кашлять, то пить, то вдруг начинает тошнить. От воспоминаний о поцелуях прошлой ночью становится плохо, и мне срочно требуется в ванную комнату, чтобы хорошенько почистить зубы. Я больно кусаю себя за руку, когда вдруг чувствую, что при мысли о губах Лестерса вновь появляется горячий солнечный луч, который падает на живот и легко скользит его, дразня кожу.

Я не знаю, как могла позволить себе подобное, и не могу оправдать себя алкоголем – это лишь отягощает мое преступление! Как же так? Что актеришко сделал со мной, чтобы я так спокойно позволила ему целовать себя, прижимать к груди и запускать мерзкие пальцы мне в волосы?! Срочно в душ, срочно смыть с себя эти прикосновения!

От одной мысли, во что я одета и кто носил это раньше, мне становится еще гаже, и я молча проклинаю Лестерса, лежа на животе и уронив голову на скрещенные руки.

Когда наконец раздаются громкие голоса и в спальню заходят люди, мне становится страшно и весело одновременно – вот будет умора, если меня найдут здесь прямо во время передачи о домах звезд. Ведущий будет чрезвычайно доволен! Наверное, передача взорвет все рейтинги.

– Неплохая спальня, Дастин, – раздается высокий капризный голос совсем недалеко от кровати. – Подгони мне контакты твоего дизайнера!

– Без проблем, – отвечает Лестерс небрежно, но я почему-то уверена, что он нервничает. Так, и когда я успела так изучить господина актеришку?

Я вижу множество ног и молюсь, чтобы головы, крепящиеся к этим ногам, не увидели меня.

– Сначала снимаем здесь, потом идем в ванную и гардеробную, – говорит ведущий совсем неподалеку от меня. – Парни, вот здесь и здесь возьмете крупным планом. Только, пожалуйста, кто-нибудь, заправьте постель!

– Минуту, сейчас сделаю! Дастин, а где одеяло? – раздается голос Хью.

– Я сам! Оно упало! – подскакивает к кровати Лестерс, а я спешно перекатываюсь, освобождая одеяло, на котором лежу. Он становится на четвереньки и заглядывает под кровать. Мы встречаемся взглядами. У него в глазах ярость, у меня, подозреваю, тоже. Но я умудряюсь показать Лестерсу язык. А он, прежде чем вытащить одеяло, успевает скорчить злобную гримасу. После чего бодро вскакивает и лично расстилает одеяло, а после – покрывало, валявшееся на полу.

Начинается съемка.

Пару раз я видела эту передачу, и при всей своей глупости она была довольно живой и бодрой, однако на самом деле оказалась постановочной от и до. Съемку постоянно прерывали, чтобы уточнить тот или иной момент или поменять диалоги, для некоторых сцен делали несколько дублей и даже кое-что рекламировали – я отлично слышала, как кто-то, предположительно, продюсер, велел поставить на столик бутылку содовой «Ванила Эйр», которую старательно выпил до половины Хью – чтобы смотрелось правдоподобней.

Когда ведущий и операторы оказываются у кровати, сердце мое сжимается – очень уж не хочется быть обнаруженной. И я даже дышать боюсь и зажимаю себе рот и нос рукой.

Однако они довольно быстро отходят в сторону, продолжая исследовать святая святых дома Лестерса.

Но все-таки меня обнаруживают, и это делает Хью, наклонившийся, чтобы поднять пробку от бутылки, укатившуюся почти к моему лицу. Хью видит меня и, кажется, все понимает. На его круглой добродушной физиономии расплывается улыбка, но тотчас исчезает. И он встает, не сказав ни слова обо мне.

Вскоре вся съемочная группа перемещается в ванную комнату, примыкающую к спальне. Вся, кроме Хью, который спешно идет обратно, заглядывает под кровать и шепчет:

– Эй, тебе нужно уходить!

– У меня нет одежды, – тихо говорю я в ответ. Он кивает и исчезает, а через полминуты возвращается, чуть запыхавшись.

– Вот твои вещи. Вылезай – и в гостиную. Одевайся и быстро уходи – я открыл тебе входную дверь, – шепчет Хью, и я понимаю, что он привык подчищать за Лестерсом. – Я пойду в ванную комнату, если что, прикрою тебя. Надеюсь, вы с Дастином хорошо повеселились, – подмигивает мне он напоследок и уходит.

Я выползаю из-под кровати, щурясь от яркого света, сдуваю с лица прядь волос, достаю кеды и, воровато оглядевшись по сторонам, подхватываю одежду и несусь в гостиную, никем не замеченная. И едва только покидаю спальню, как вся компания выходит из ванной комнаты – по какой-то причине они не стали там слишком долго задерживаться.

В гостиной я быстро натягиваю влажные и до сих пор пахнущие лавандой джинсы и футболку, не сразу вспомнив, где оставила нижнее белье. А когда вспоминаю, решаю за ним не возвращаться – пусть останется на память обо мне Лестерсу.

Крадучись, я выхожу из квартиры, держа в руках кеды, и оказываюсь в светлом уютном холле с несколькими дверями, ведущими в квартиры. Одна стена – полностью стеклянная, и через нее открывается чудесный вид на Хэмпл – местечко, в котором стоят высотки элитного жилого комплекса для богатых. Однако у меня нет времени любоваться всей этой красотой. Бросившись к лифту, я нервно нажимаю на кнопку вызова. Створки тотчас распахиваются передо мной, я запрыгиваю внутрь и мчусь вниз, понимая, что телефон я забыла у Лестерса, зато в кармане у меня несколько новеньких, согнутых вдвое купюр – видимо, заботливый Хью вложил мне их, дабы я убралась отсюда подальше на такси.

Стараясь быть как можно более невозмутимой, я выхожу из лифта на первом этаже и, засунув руки в карманы, иду по черному мрамору мимо охраны и полукруглой стойки с двумя приветливыми девушками, которые, завидев меня, улыбаются и громко здороваются. Я неразборчиво здороваюсь в ответ, моля, чтобы они не спросили, из какой квартиры я вышла. И тут в меня едва не врезается какой-то мужчина в спортивном костюме, не отрывающий взгляда от экрана телефона.

– О, простите! Не заметил! – восклицает он, наконец подняв глаза, и вдруг говорит весело:

– Это ты! Рыжая студентка из Хартли! Которая выступала со своей группой на конкурсе!

«Связь с солнцем»! – щелкает пальцами в воздухе не кто иной, как Джонатан Тейджер. –

Верно?

– Здравствуйте, – радостно отвечаю я. – Верно!

– Что ты тут делаешь? – снимает он солнцезащитные очки. Глаза у него яркие, зеленые, но без хитринки, добродушные.

– Была в гостях, – кривлю я душой, зная, что никому, кроме Кирстен и Лилит не смогу рассказать о том, где я была, что со мной сегодня произошло и что чуть не произошло.

– А я здесь живу, – говорит Джонатан. – Жаль, что мы не живем поблизости. В соседях – одни снобы, ни с кем не повеселиться, – жалуется он. – Когда я был в твоем возрасте и учился в Хартли, у меня были куда более приветливые соседи. Какие вечеринки мы устраивали! – улыбается он воспоминаниям. – Напомни, как тебя зовут?

– Санни, – отвечаю я, нисколько не обидевшись на то, что Джонатан не помнит моего имени.

– Да, точно, Санни, – кивает он лохматой головой и спрашивает: – Результаты конкурса уже объявили?

Внутри меня все мрачнеет, но я стараюсь улыбаться.

– Да, – киваю я. – Вчера в полночь. Мы не попали в десятку. Так что зря вы хвалили нас на выступлении. Не оправдали доверие и все такое. Наверное.

У Джонатана мрачнеет лицо.

– Вот же… – Он бранится так грозно, что у меня, кажется, вытягивается лицо.

– Послушай, я очень хотел, чтобы вы попали в финал, девочка, – говорит композитор. – Но этот ублюдок…

Он осекается и внимательно смотрит на меня.

– Санни, ты завтракала? Может, составишь мне компанию? – спрашивает Джонатан. – И я попытаюсь тебе кое-что объяснить.

– Что? – удивленно спрашиваю я.

– Как устроен мир шоу-бизнеса, – с долей отвращения в голосе сообщает он и приглашает меня в гости. А видя мой недоумевающий взгляд, добавляет:

– Не бойся, дома жена и племянники. Ждут меня после пробежки. И Саманта восхитительно готовит!

– Спасибо за приглашение, но, боюсь, я одета не для гостей, – улыбаюсь я несколько смущенно. Пообщаться поближе с таким человеком, как Тейджер, – это круто и очень вдохновляюще. Но не в одежде, которая все еще влажная после купания в ванной. И запах лаванды мне порядком надоел.

– Ерунда! – машет рукой Джонатан. – У меня и приведешь себя в порядок. Идем! – хватает он меня под руку, порядком удивив. – Идем-идем! Саманта и дети обожают гостей, тем более что я им про тебя рассказывал!

Я не знаю, почему я это делаю, но соглашаюсь. И снова иду к лифтам вместе с композитором, который вдохновенно между делом рассказывает о своей работе над каким-то там фильмом. Мы поднимаемся на десятый этаж – тот самый, на котором живет Лестерс.

Если бы я знала, что мне придется сюда возвращаться, сделала бы ноги. Но теперь уже не убежишь.

– А ваша жена не будет против? – спрашиваю я, косясь на дверь в квартиру Лестерса. Из нее никто не ломится.

– Что ты! – машет изящной кистью Джонатан. – Говорю же – мы обожаем гостей.

Он открывает передо мной дверь, и я оказываюсь в большом светлом холле. Мы проходим в гостиную, и я понимаю, что квартира Тейджера – точная копия квартиры Лестерса, только она не чинно-благородная, белоснежная, как зимняя резиденция Кая, а какая-то по-своему теплая и уютная. В ее оформлении сочетаются нежно-коричневые и горчичные оттенки со всевозможными голубыми и сочно-зелеными цветами: лазурная мягкая мебель на фоне фисташкового ковра и сливочных стен выглядит ярко и как-то по-домашнему нарядно, воздушные небесные шторы вносят в комнату освежающую нотку, а яркие бирюзовые, лаймовые, мятные и горчичные подушки – игривость. А еще тут царит творческий легкий беспорядок и всюду разбросаны детские игрушки. На полу перед игровой приставкой сидят двое мальчишек лет десяти и увлеченно во что-то играют. Но стоит им обернуться и увидеть Джонатана, как они с радостными криками вскакивают и несутся к нему, чтобы обнять с двух сторон. А потом смотрят на меня.

– Это кто? – с любопытством спрашивает мальчик с рыжими вихрами на затылке. Второй тоже рассматривает меня во все глаза.

– Это мой друг Санни, – беспечно говорит Джонатан, и я хмыкаю про себя – ага, друг. –

Мальчики, поздоровайтесь!

– Привет, я – Элтон, – говорит второй мальчик, темноволосый и высокий.

– А я – Питер, – добавляет рыжий, с подозрением глядя на меня. И добавляет: – Похожа на тетю Эл на старых фотках.

– Точно! – говорит Элтон. – Только тетя Эл – злая грымза.

– Гаргулья! – подхватывает его брат.

– Баньши.

– Ведьма.

– Мальчики, – укоризненно говорит Джонатон, хотя глаза его смеются, и я уверена, что он такого же мнения о неизвестной мне тете Эл, что и мальчики. – Нельзя же так!

– А Санни милая, – заявляют дети.

О-о-о, какие они забавные! Я подмигиваю им украдкой.

– И вообще, пора мыть руки – сейчас будем завтракать. Тетя Эл – сущее исчадие ада, – добавляет он мне со смехом, когда Питер и Элтон убегают в ванную наперегонки. – Вся наша родня от нее стонет. И ты ни капли на нее не похожа!

– Милый, у нас гости? – раздается позади нас приветливый женский голос. Я оборачиваюсь и вижу миловидную женщину средних лет на коляске – ее ноги аккуратно прикрыты клетчатым пледом. У нее большие, глубоко посаженные голубые глаза, тонкий

«породистый» нос и каштановые локоны, обрамляющие треугольное улыбчивое лицо. С коляской она управляется весьма ловко, как человек, который уже долгое время находится в ней.

Джонатан тотчас направляется к женщине, наклоняется, целует ее, поправляет плед на коленях и, взяв за руку – это смотрится невероятно мило и трогательно! – говорит:

– Саманта, дорогая, познакомься. Это Санни. Помнишь, я рассказывал тебе о талантливой девочке с конкурса, которую… Кхм, – делает вид, что кашляет он, а после обращается ко мне: – Санни, это моя любимая жена Саманта.

– Здравствуйте, – говорю я приветливо. – Надеюсь, я вам не очень помешала.

– Ну что ты, – улыбается Саманта. – Я всегда рада гостям. Тем более что сейчас мы будем завтракать.

– Санни нужно привести себя в порядок, у нее что-то с одеждой, – вспоминает Джонатан и отправляет меня в просторную ванную, обещая, что они дождутся меня – не будут есть.

Правда, следом за мной направляется Саманта и протягивает синий халат.

– Прими душ, переодевайся и приходи в столовую. Одежду оставь – я вижу, что она мокрая. О ней позаботятся. Чистые полотенца – в шкафчике слева.

–  Спасибо большое, – отвечаю я, тронутая ее гостеприимством. Не многие бы на ее месте радушно приняли незнакомую девчонку, которую в дом притащил муж.

– Все в порядке? – осторожно спрашивает Саманта. Я киваю:

– Да, конечно. Просто случайно упала в полную воды ванну. Знаю, что звучит странно, –

тороплюсь сказать я. – И вообще, извините.

– За что? – приподнимает она тонкую бровь.

– За то, что вломилась к вам.

– Глупости, – твердо отвечает она. – Я действительно люблю гостей. И мне было интересно тебя увидеть после рассказа Джонатана. Ничего не стесняйся. Мы тебя ждем, – напоминает она и уходит, оставив меня в одиночестве.

Я игнорирую ванну, к которой нужно подниматься по ступеням, и захожу в душевую, больше похожую на стеклянный куб. Прохладный душ – это то, что мне сейчас надо. Упругие струи водопадом падают на мое тело, и я понимаю, что головная боль уходит, смывается вместе с водой, зато появляется бодрость. Я мою голову виноградным шампунем, набираю в ладонь густой мятный гель, а помывшись, быстро стираю одежду, потому что не хочу, чтобы ею кто-нибудь занимался, поскольку я и сама в состоянии это сделать. Затем наскоро сушу волосы и укутываюсь в синий халат, который приятно холодит кожу. Теперь от меня пахнет не проклятой лавандой, а виноградом и мятой.

А потом я оказываюсь в столовой, такой же уютной, как и гостиная, но здесь с бледно-голубым сочетаются апельсиновый цвет и дерево. Вся семья Тейджеров в сборе и дожидается меня, сидя за огромным круглым столом, уставленным тарелками. Рядом с ними трется белая короткошерстная кошка.

– Ты до-о-олго, тетя Эл, – тянет рыжий Питер, и Джонатан тотчас на него шикает.

– Ты как раз вовремя, Санни! – говорит композитор и отодвигает для меня один из стульев с высокой спинкой. – И тебе очень повезло попробовать то, что готовит моя жена!

С этими словами он звонко чмокает в щеку Саманту, которая вновь улыбается, и мне кажется, что ее улыбка очень счастливая.

– Есть! Есть! Есть! – стучат вилками по столу дети, и Джонатан их с трудом успокаивает, а я вскакиваю и помогаю Саманте подать блюда.

Завтрак в семье Тейджеров сытен и прост – и не подумаешь даже, что эти люди живут в подобном элитном доме: жареный бекон с хрустящей корочкой, воздушный как облако омлет, тосты, порезанные овощи, хлопья с молоком, а на сладкое, которого Джонатан то и дело грозит лишить племянников, – восхитительные блинчики с вишневым джемом.

– Вы сам все это готовите? С ума сойти, Саманта! – говорю я.

– Готовить – мое хобби. Я целыми днями сижу дома, должна же я чем-то порадовать мужа, – смеется она. Они с Джонатаном постоянно переглядываются, даже кормят друг друга с рук и выглядят юной влюбленной парочкой. Только мальчишки, видя, как эти двое воркуют, корчат рожицы и незаметно перекладывают друг другу еду. Потом понимают, что это не очень эффективно, и почему-то смотрят на меня, а спустя пять минут я понимаю, что бекона и омлета в моей тарелке становится больше. И тогда в отместку я подкладываю зазевавшемуся Элтону овощи. Это так веселит его братца, что он смеется с полным ртом, и весь апельсиновый сок летит на братца. Мальчишки едва ли не начинают драться, и Джонатан с трудом призывает их к порядку, грозя оставить на неделю без сладкого. Питер и Элтон успокаиваются, но, судя по их лицам, угрозам дядюшки они не особенно верят. А потом начинают скармливать бекон кошке, сидящей под столом.

После завтрака мы пьем отменный кофе по-восточному, который варит лично Джонатан.

 Это все, что я умею делать на кухне, – заявляет он, колдуя над медной туркой, – кухню от столовой отделяет лишь арочный проем. – Кроме тостов, разумеется!

Его кофе получается крепким, ароматным и с пенкой – Джонатан разливает его по небольшим чашкам и подает на стол. На вкус кофе превосходен: горечь, кислота и сладость складываются в идеальной пропорции, кроме того, чувствуются корица и кардамон.

Почему-то этот кофе напоминает мне музыку композитора – в ней всего в меру, но она особенна, неоднозначна и создана кропотливо, с любовью.

Сравнивать музыку Джонатана с остальной популярной музыкой – это как сравнивать обычный кофе из «Старбакса» и его домашний кофе «По-восточному». С другой стороны, такой кофе – настоящий – способны по достоинству оценить только те, кто пробовал плохой.

Да и чтобы понять, что музыка хороша, нужно послушать много плохой музыки. И никак иначе.

Мы разговариваем обо всем на свете, и хоть знакомы совсем немного, мне кажется, что я знаю Джонатана тысячу лет, – с ним легко и комфортно, к тому же у нас много общего. А когда я говорю, что обожаю Элинор Фелпс, оживляется Саманта – оказывается, они подруги с самой юности! Мне даже показывают фотографии, на которых изображены молодые Элинор и Саманта, которая все еще стоит на своих ногах, а не ездит на коляске. Что с ней – я не знаю, а спрашивать неловко. Но что я знаю точно, так это то, что эта женщина – добрая и гостеприимная и очень любит мужа, неугомонных племянников и белую кошку, которая забралась мне на колени и с удобством устроилась, как на кресле.

– Ты очень понравилась Прелести, – говорит Саманта с улыбкой, – а ей нравятся далеко не все люди.

– Мы ей не нравимся, – обиженно говорит Элтон.

– Потому что вы ее гоняете, – строго смотрит на него Джонатан. Но эта строгость получается напускной, нестрашной. И мальчишки это отлично понимают.

– У меня тоже когда-то была кошка, – вспоминаю я. – Ее звали Колокольчик, ее подарил мне дедушка, но она сбежала… Эх.

– Расскажи о себе, – просит Саманта. – Ты родилась в Нью-Корвене?

– Нет, – отвечаю я. – Я приехала сюда учиться. А родилась я далеко отсюда и жила около моря. – И я называю родной городок, который находится на северо-востоке от столицы. Джонтан и Саманта почему-то переглянулись, но я не поняла, почему. Да и не придала этому факту никакого значения. Я рассказывала им о бабушке и о дедушке, о нашем доме, о том, как прекрасно бывает море в грозу, – за всю свою жизнь я видела столько молний, бьющих в воду, что это давно перестало пугать.

– А где твои родители? – спросил Джонатан, отхлебывая чуть остывший уже кофе.

– Их нет, – коротко ответила я, потому что не хотела рассказывать ничего о том, что никогда не видела отца, и о том, что матери глубоко на меня плевать. Для меня их действительно не было. Скорее, родителями я считала бабушку и дедушку, которые вырастили меня и воспитали. Как я считаю – достойно.

– Ох, Санни, так жаль, – говорит с сожалением Джонатан. – Я тоже рано лишился родителей и их поддержки. И знаю, как тяжело без них. Ты очень сильная девочка, что не сдалась и приехала воплощать свою мечту в Нью-Корвен. Как и я когда-то, – улыбается он далеким воспоминаниям.

А потом разговор плавно переходит на конкурс. И Джонатан пытается мне кое-что объяснить, бурно жестикулируя.

– Понимаешь, Санни, – говорит он. – Мир шоу-бизнеса – сложная жесткая система. В этой системе есть свои негласные правила. И одно из них гласит, что деньги стоят дороже таланта. Понимаешь, к чему я говорю это?

Я пожимаю плечами. Сказать, что понимаю, ничего не сказать. Но при воспоминании о конкурсе «Твой рок» вновь становится обидно. Мы ведь так старались! Мы перебороли себя и играли так, как играли бы для своих слушателей – с огромной отдачей. Мы видели, как они улыбаются, слушая нас, как постукивают пальцами по столу в такт нашей музыке. Мы были уверены в себе, а потом нас резко спустили с небес на грешную землю.

– Твоя группа выступала круто, вы зажгли этот унылый рассадник, поверь – я знаю, о чем говорю, – продолжает Джонатан. – В вас есть огромный потенциал, вы не просто талантливы, вы еще и техничны, что говорит о том, что вы серьезно подходите к музыке, много репетируете – хотя чего еще ждать от студентов Хартли? Кто написал музыку? – неожиданно спрашивает он.

– Ну, я, – приходится отвечать мне.

– Я так и знал! – восклицает Джонатан. – Так и знал, что ты! В этой музыке – твой четкий отпечаток.

Не знаю, что он имел в виду под этим.

– Но мы все вместе работали над ней, – добавляю я. Парни реально много вкладывались.

– В общем, надеюсь, ты понимаешь, что вы были если не лучшими, то одними из лучших? – спрашивает композитор. – Когда я пришел домой, я рассказывал о вас Саманте.

– Да, Джонатану вы очень понравились, – спокойно подтверждает она – ее рука покоится на его колене. – И он был вне себя от ярости.

– Почему? – удивленно спросила я, перестав почесывать кошку, и она негодующе коротко мяукает.

– Потому что вас с самого начала решили не брать, – резко ответил он. В его глазах появился нехороший блеск.

– Почему?! – восклицаю я, чувствуя себя наивной, обманутой дурочкой.

– Правило шоу-бизнеса, Санни, – деньги дороже таланта. Кое-кто заплатил за первое место. Кое-кто, кто был не достоин его. Я выступил против. Естественно, мой голос не учли – четверо против одного, – жестко ответил Джонатан. – А потом не пропустили вас – снова вчетвером. Потому что в игру вступил еще один железный закон мира шоу-бизнеса: конкурентов нужно топить. Уолтер заявил, что вы слишком сильно похожи на победителей: трое парней и солистка-девчонка. Кроме того, вы были слишком индивидуальны – а значит, вами будет трудно управлять. В таких конкурсах обычно побеждают либо нужные люди, либо крепкие середнячки, потому что из действительно талантливых людей сложно лепить что-то для себя, да и современное общество за редким исключением предпочитает «среднюю» музыку, «средние» фильмы и «средние» книги – не все воспринимают новшества, которые несут в себе гении. Вот так оно и вышло – вы не платили денег, вы не были чьими-то знакомыми, вы просто были слишком талантливы, – с горечью закончил Джонатан. – Но я думал, что вас засунут хотя бы в десятку! Но нет… Уолтер ублюдок.

– Санни, не переживай, дорогая, – сказала сочувственно Саманта. – Джонатана тоже никто долгое время не воспринимал всерьез. Он даже не смог закончить Хартли из-за финансовых трудностей: в те времена его музыку никто не покупал, а больше ничего он делать не умел.

– И не хотел, – рассмеялся Джонатан. – Я был весь в музыке, весь, с головы до пят.

– Ты и сейчас в ней, милый, – ласково сказала Саманта. – И я очень тобой горжусь.

– Благодарю, любовь моя, – поцеловал ей ладонь Джонатан и снова обратился ко мне: – Поэтому, Санни, ты должна понимать – вашей вины в том, что вы не победили, – нет. И не отступаться от своего. Продолжать играть дальше. Чем больше вы в музыке – тем больше ее в вас.

– А мы и не собираемся опускать руки! – весело сказала я, продолжая гладить задремавшую на моих коленях кошку. – Нет, мы, конечно, вчера с горя напились. Но уже завтра мы снова соберемся на очередную репетицию.

– Молодцы, – хлопнула в ладони Саманта. – Я уже хочу послушать, что вы играете!

– Я могу поговорить с кое-кем насчет вас, – неожиданно сказал Джонатан, задумчиво потирая подбородок. – А если вы исполните песню, которую написал я… У вас появятся очень неплохие шансы на…

– Нет, – вдруг сама не понимая зачем, сказала я, перебивая композитора. – Спасибо, но нет. Мы сами. Мы всего добьемся сами. Но если вы достанете мне автограф Элинор – я буду счастлива!

Супруги Тейджер почему-то переглянулись и рассмеялись.

– И вообще, вы, конечно, делаете крутую музыку, но вы будете настаивать на определенном исполнении, а я наверняка буду видеть ее иначе, – наморщив носик, добавила я.

– Джонатан только с виду мягкий, – согласилась Саманта. – Но всегда очень давит на своих исполнителей. Помню, они однажды так поругались с Элинор, потому что она и ее музыканты хотели несколько иначе расставить акценты в какой-то песне.

– Они хотели ее испоганить, а не акценты расставить, – пробурчал Джонатан и незаметно показал мне большой палец, поднятый вверх, словно мое решение ему было очень созвучно. А потом из гостиной раздались вопли – Элтон и Питер разбили какую-то вазу, и я помогала домработнице, которая вынырнула словно из тени, убирать осколки. Рядом на мальчишек вопил Джонатан и волновалась Саманта – боялась, что мы поранимся. Прелесть – так звали кошку, крутилась тут же, норовя поймать Джонатана за лодыжку, отчего он еще громе начинал возмущаться.

Почему-то на душе было легко и спокойно.

Из гостей я выхожу спустя несколько часов – в чистой одежде, сытая и довольная. Общение с Джонатаном, Самантой, мальчишками и белоснежной Прелестью сказалось на мне крайне положительно. Я словно зарядилась бодростью и верой и теперь хотела поделиться их частью с парнями. Мы не должны опускать руки!

Джонатан любезно предлагает довезти меня до дома, но я отказываюсь – не стала злоупотреблять гостеприимностью хозяев. И сказав, что доберусь сама, выхожу из квартиры Тейджеров, обменявшись с ними телефонами и заверив, что мы обязательно еще встретимся.

Во второй раз за день оказавшись в знакомом уже светлом холле и не чувствуя себя беглянкой-преступницей, я подхожу к огромному, во всю стену, окну, любуясь урбанистическим пейзажем и с тоской вспоминая свой телефон, оставшийся у Лестерса. Не то чтобы он был дорогим, но в нем остались фотографии, музыка и кое-какие заметки, которые я не успела перенести на ноутбук.

Может быть, стоит вернуться и попросить телефон обратно? Или там все еще ведется съемка?

Стоило мне лишь подумать об этом, как дверь квартиры Лестерса широко распахивается, и оттуда выходят несколько мужчин – судя по всему, съемочная команда. Единственный, кого я узнаю, – это Хью. Ну и конечно, среди них и сам Лестерс, провожающий телевизионщиков.

 Они не обращают на меня внимания – должно быть, решили, что я живу здесь. Все, кроме одного, я чувствую на себе его злобный взгляд. Тут и ума особого не нужно, чтобы понять – мою спину прожигает взгляд актеришки.

Телевизионщики садятся в оба лифта и уезжают, а я словно приросла к одному месту – ехать с ними мне совершенно не хочется, а где лестница, понятия не имею. Но я совершенно не удивляюсь, когда над ухом раздается противный голос Лестерса:

– Рыжий Франкенштейн собственной маленькой и очень пакостной персоной. Какого черта ты здесь делаешь?!

– Тебя жду, – не стала я рассказывать ему про Джонатана. – Отдай мой телефон.

– Больше тебе ничего не отдать? – интересуется он, подходя ближе.

– Телефон, пожалуйста, – цежу я сквозь зубы и снова вспоминаю наши ночные поцелуи – нежные и страстные, которые едва-едва не переросли в нечто большее. Я никогда и никого не целовала с таким упоением. И я никогда не хотела, чтобы просто поцелуи переросли во что-то другое. Яркое, как пламень, и бесконечное, как небо.

Хорошо, что во всем виноват алкоголь! Никогда не буду пить абсент.

– Ты еще кое-что забыла, кроме телефона, моя сладкая беглянка, – хмыкает Лестерс. –

Кое-что алое.

– Оставь себе, мой господин, – отмахиваюсь я, пытаясь выглядеть уверенной и не желая казаться смущенной. – Любуйся. Или что ты там обычно с этим делаешь?

Он хмыкает, пристально глядя мне в глаза.

– Иди сюда, – вместо ответа требовательно говорит Лестерс и, вдруг схватив меня за плечи, целует. Я так теряюсь, что не сразу отпихиваю его от себя и пытаюсь вмазать. А он уворачивается от удара.

– Совсем охренел?! – шиплю я как змея и демонстративно тру губы.

– Так и думал – просто был пьян, – говорит странную фразу он, сует мне телефон и уходит в квартиру, громко хлопая дверью.

Я засовываю телефон в карман, пинаю его дверь и иду к лифту.