То, что придурок Лестерс перепутал наши телефоны и всучил мне свой вместо моего, я понимаю только тогда, когда уже еду домой в такси. Мы как раз стоим в большой пробке, растянувшейся на всю Вторую авеню, и я решаю позвонить Кирстен и Лилит – наверняка они вновь озадачены моей очередной пропажей. Однако вынув из кармана джинсов телефон, я лишь ухмыляюсь – не мой. Похожий, с таким же гладким и блестящим черным корпусом, одинаковым размером экрана, но не мой.

Мой – довольно дешевый, с претензией на качество и явно позаимствованным у более популярных моделей дизайном.

Его – достаточно дорогой, с обязательным логотипом известной марки на задней панели, из последней линейки смартфонов.

И я не знаю, как Лестерс перепутал телефоны. Еще более удивительно для меня, что я сама не заметила подмены. Гадкий голосок в моей голове ехидно спрашивает: «А может, ты не хотела замечать этого? Может быть, тебе нужен был еще один повод встретиться с ним, а?» Но я отмахиваюсь от него. Ничего подобного.

Я включаю телефон – никаких паролей и отпечатков пальцев – и вижу заставку – в зеленом саду под солнцем сидят на скамейке темноволосая женщина в бледно-травянистом платье, очень похожая на Лестерса, и двое детей: худая девочка лет двенадцати и мальчик лет восьми с полукруглой челкой. Девочка улыбается, обнимая брата, а он смотрит в камеру чересчур серьезно, сложив руки на выпирающих коленках. Я узнаю в мальчике Лестерса. И ухмыляюсь – надо же, из такого забавного ребенка он вырос в самого себя: самоуверенного и наглого.

Должно быть, Лестерс очень любит своих родных, раз поставил фото с ними на заставку. Это мило. На моей заставке стоит старый снимок, где я, бабушка и дедушка делаем селфи.

Я пытаюсь набрать свой номер и обнаруживаю, что записана в его адресной книжке как

«Рыжий Франкенштейн». Лестерс, что, тронулся?! А еще я вижу, что в его контактах не так-то много людей – всего человек двадцать. Есть нормальные: «Мама», «Сестренка»,

«Хью», «Менеджер», «дядя Джо», «дружище Джастин Харрелл» (известный телеведущий),

«Лесли Хоукинс» (известная актриса»), «Марк Уолш» (известный режиссер), «Роберт Хадсон» (известный актер). А есть откровенно издевательские: «Говорящая голова»,

«Большое седло», «Вселенская тупица»...  «Не брать трубку» веселит меня больше всего. Наверняка там кто-то весьма доставучий. Может быть, глава его фан-клуба?

Я тихо смеюсь, вызвав подозрительный взгляд у молчаливого таксиста, и звоню на свой телефон. Однако он вырублен – либо села батарея, либо его отключили. И судя по всему, Лестерс еще не догадался о подмене. С досады я кидаю мобильник Лестерса рядом с собой на кресло. Ну как так-то?! Потом, мысленно успокоив себя, беру его в руки вновь, и в это же время в один из мессенджеров приходит сообщение от некой Келли Джозеф:

«Спасибо за помощь, мистер Лестерс! Мы благодарны вам за такую поддержку и доброту! Вы – настоящий Длинноногий дядюшка. Вы можете всегда рассчитывать на меня и на весь«Гризли и коала»!»

Я не хочу читать сообщение, но не успеваю отвести взгляд. Сначала мне становится смешно: это Лестерс-то – добрый Длинноногий дядюшка? А потом вспоминаю, что «Гризли и

коала» – это какой-то фонд помощи детям, кажется, пережившим насилие. Если честно, меня удивляет то, что Лестерс помогает кому-то, он ведь кажется настоящим высокомерным козлом, у которого не все дома. Ладно – хорошо целующимся козлом. А потом я думаю, что, должно быть, он и не такой уж плохой.

А затем его телефон совершенно не вовремя садится, и остальные тайны звезды Дастина Лестерса мне становятся недоступны. Но не очень-то и хотелось. Откинувшись на спинку сиденья, я еду по пробкам домой – а все спасибо Хью, подсунувшему деньги на такси. Мы медленно едем по Вест-Чарлтону, одному из самых оживленных и популярных как у туристов, так и у жителей города районов.

Нью-Корвен, который я вижу за окнами, притягателен и красив, как на открытках. Я вижу величественные небоскребы, стрелами возносящиеся к небесам, блестящие витрины магазинов, бутиков и ресторанов, великолепный Кёрби-центр – моя мечта, где расположена музыкальная школа Фэрланд. Однако, как обычно, индустриальный пейзаж вызывает у меня странное чувство тоски. Я начинаю скучать по вольному морю и думаю, что нужно позвонить тете и брату, которые сейчас живут в доме бабушки и дедушки. Может быть, я приеду к ним – они давно ждут меня, а не виделись мы с прошлого лета. Зато перезваниваемся раз в неделю. Да и по мисс Вудс я тоже соскучилась – а она безумно горда тем, что одна из ее учениц (она говорит, что любимая ученица) учится в Хартли.

Домой я приезжаю не скоро. Примерно за пару кварталов, рядом с метро, я прошу остановиться и иду пешком – очень хочется размять мышцы. Сейчас бы включить плеер и, слушая музыку, неспешно идти вперед, однако приходится довольствоваться звуками улицы: голосами, смехом, звонками мобильных, шуршащими шинами, ревом моторов, гудками, стуком каблуков, лаем собак, шелестом крон...  В этих звуках тоже есть свое очарование. И даже они могут вдохновить на создание музыки.

Неподалеку от дома встречаю курящего Чета, у которого в руках пакет – он был в супермаркете, куда его отправили Лилит и Кирстен. Чет ночевал у нас, но проснулся слишком поздно, когда остальные уже ушли. И девчонки решили использовать его в качестве доставщика еды. Видя меня, он останавливается.

– Куда ты делась? – изумленно всматривается в мое лицо Чет. – И откуда возвращаешься? Твои подружки снова разводят панику – думают, что ты пропала. Я тебе звонил – ты не брала трубку. А когда звонили остальные – отрубила телефон.

– Ты беспокоился обо мне? – спрашиваю я с улыбкой.

– Я беспокоился о будущем нашей группы, – ворчит он. – Серьезно, где ты была, Ховард?

Не то чтобы Чет рассержен, но видно, что он беспокоился обо мне. Это приятно. И я в порыве чувств обнимаю его за шею. Его обнимать приятно – он сильный и высокий, настоящая стена, которая может защитить, отгородить от остального мира. Чет, как истинный Плохой Мальчик, знает это и беззастенчиво пользуется.

– Эй-эй, не вешайся на меня, детка, – весело говорит он, хлопая меня по плечу. – Иначе кто-нибудь подумает, что ты – моя девушка.

Я отстраняюсь и беру его за руку, краем глаза замечая, что неподалеку от нас останавливается неприметная машина.

– Пусть думают, – говорю я в шутку. – Ты же знаешь, если я не найду парня до тридцати, им станешь ты, Далтон.

Это наша старая шутка. Чет для меня как брат и относится ко мне как к сестре.

– До тридцати пяти, – поднимает он вверх руку с пакетом. – Не раньше. Так где ты была, Ховард?

Не успеваю я и рта раскрыть, как слышу гудок – сигналит та самая машина, которая остановилась рядом с нами. Заднее окно наполовину открывается, и оттуда высовывается рука, которая указывает пальцем на меня и раздраженно манит к себе.

– Это еще что за?.. – приподнимает брови Чет. Я не сразу понимаю, кто это, и пожимаю плечами.

Окно открывается полностью, и оттуда в довесок к руке высовывается голова в кепке и в темных очках.

– Рыжая, – отрывисто шипит голова. – Рыжая! Франкенштейн!

И меня снова манят к себе повелительным жестом. Все понятно. Дастин Лестерс понял, как поступил с телефоном, и приехал по мою душу. Мне весело и злобно одновременно.

– Рыжий Франкенштейн! – не успокаивается Лестерс, но из машины на оживленной улице выходить не спешит – боится, что его звездную мордашку узнают прохожие.

–  Я ему сейчас эту кепку на задницу натяну, – мгновенно закипает Чет, думая, наверное, что кто-то пытается подцепить меня на улице. Однако я успокаиваю его:

– Все нормально. Это мой знакомый. У него тут...  – Я касаюсь кончиком указательного пальца виска. – Не хватает.

– Чего не хватает? – не понимает Чет, прожигая машину жгучим взглядом. Он, конечно, жуткий бабник, но друг хороший.

– Запчастей, – отвечаю я. – Подожди меня, я сейчас переговорю с этим ненормальным. И вернусь, о’кей?

– О’кей. Только быстро, Ховард, – предупреждает меня Чет. – И если что – только крикни. Я киваю и быстрым шагом направляюсь к машине.

– Залазь, – свистящим шепотом велит Лестерс и закрывает окно.

Мне приходится садиться на заднее сиденье. Впереди – тот самый ночной водитель, рядом – сам актеришко в спортивном костюме и кепке, правда, уже снял солнцезащитные очки. Лестерс тотчас поворачивается ко мне, и лицо его – возмущенное. Как будто бы я виновата в чем-то!

– Ты что, собаку подзываешь?! – спрашиваю я не менее возмущенно.

– Я не виноват, что ты намеков не понимаешь! Могла бы и сразу подойти, а не стоять столбом, – не чувствует он никакой вины.

Я думаю, что сейчас Лестерс начнет говорить о телефоне, но он меня удивляет:

– Рассказала своему парню, где была ночью?

– Что-что? – не сразу понимаю я, а потом расплываюсь в улыбке – тупой Лестерс принял Чета за моего парня. Забавно!

– Твой дружок знает, с кем ты ночевала? – продолжает Лестерс.

– У нас свободные отношения, – устало отвечаю я, хотя на самом деле я – жуткая собственница и не смогла бы делить своего парня с кем-либо еще.

Лестерс морщится, явно не веря в мои слова.

– Не пытайся вывернуться наизнанку, рыжая. Изменила своему дружку и довольна?

– У нас ничего не было, опомнись, – резко отвечаю я.

– Кроме того, что мы кое-чем обменялись, – хмыкает Лестерс, играет бровями и говорит: – Я где-то читал, что если девушка носит алое белье, то она страстная и...

Продолжить дальше он не успевает – я закрываю ему рот ладонью.

– А я где-то читала, что если парень носит серое, у него проблемы с...

Лестерс не без труда отрывает мою ладонь от своего лица и сам пытается закрыть мне рот. Я кусаю его, и он одергивает руку.

– Совсем сдурела, рыжая? Вот же бешеная! Отдавай мой телефон! – рявкает Лестерс.

– Да пожалуйста! – достаю я мобильник. – А ты мне – мой.

Мы обмениваемся телефонами, глядя друг другу в лицо, словно оба боимся подвоха. Но все проходит хорошо.

Водитель смотрит на нас странно – судя по всему, с трудом сдерживается от смеха.

Перед тем как выйти, я внимательно смотрю на Лестерса – так внимательно, что он начинает нервничать.

 Что?! – спрашивает он нервно.

– У тебя тут кое-что...  – ласково говорю я, двигаясь к нему все ближе и ближе.

– Что? – с подозрением спрашивает он.

– Вот тут, – указываю я себе на щеку.

– В смысле – тут? Зубная паста, что ли?

Пока Лестерс пытается сообразить, я быстро его целую, чуть прикусывая нижнюю губу. Одну руку я запускаю ему в волосы, чувствуя себя настоящей Королевой Поцелуев, а когда он пытается, сам того не понимая, обнять меня, хлопаю ему сразу по обеим щекам, реактивно выскакиваю из машины и хлопаю дверью – назло актеришке. Хоть так я смогла ему отомстить.

– Не западай на меня, красавчик, – говорю я ему в резко опустившееся окно. Подмигиваю и ухожу, почему-то чувствуя себя победителем.

– Она тебе изменяет, чувак! – кричит не своим голосом Лестерс Чету, и машина спешно уезжает. Я уверена, что он бесится!

– Что это было? – спрашивает Чет.

– Ревнует, – говорю я и со смехом рассказываю ему все: как очнулась дома у незнакомого парня, «забыв» упомянуть, что этот парень – знаменитый актер, как мы случайно поменялись телефонами, как я попала в гости к композитору.

– Вынос мозга, – выносит свой вердикт уже около дома Чет. – Слушай, если этот урод будет тебя доставать, просто скажи мне. И я решу эту проблему.

– Спасибо, приятель, – смеюсь я.

Эту же историю я рассказываю Лилит и Кирстен уже дома, чем очень их смешу.

Уже на следующий день со мной связывается Джессика – помощница миссис Мунлайт, и вскоре я и трое гитаристов начинаем репетировать то, что нам предстоит сыграть на благотворительном балу. Одновременно мы репетируем в группе – неудача в конкурсе подкосила «Связь с солнцем», но не уронила на колени, и мы готовы идти дальше. Мы ведь солнечные, как заметила Кирстен. А солнце кажется особенно ярким после темной ночи.

Все будет хорошо. Все идет так, как надо. Впереди – выступления в клубах, благотворительный бал богатых, концерт «Красных Лордов» и моя поездка в родной городок.

Я не надеюсь на это – я верю.

... В следующий раз я и Дастин Лестерс встречаемся через пару недель совершенно неожиданным для обоих образом. И это – словно проклятье.

* * *

Дастин откидывается на спинку сиденья и молча вертит на пальце простое серебряное кольцо. Он зол. Он безумно зол. Мало того, что эта девица споила его, так еще и унизила по всем фронтам.

Во-первых, притащилась к нему в дом, словно настойчивая фанатка, и залезла в его кровать. Слава богу, у них ничего не было! А если бы было, Дастина распирало бы от ярости.

Во-вторых – и это взаимоисключающе, – его распирает от ярости, потому что ничего не было. А ведь могло бы, могло! Тогда бы он чувствовал себя победителем.

В-третьих, из-за нее у него была куча неприятностей. Когда придурок Ларри полез под кровать, Дастин думал, что у него сердце выпрыгнет из груди. А потом, когда ведущий лишь пожал плечами, сказав, что ему показалось и ничего (никого) под кроватью нет, Дастина охватило такое изумление, что он едва не потерял дар речи. И успокоился только тогда, когда Хью быстро все ему объяснил. А потом еще выяснилось, что они поменялись телефонами – в этом, вообще-то, был виноват сам Дастин, но признаваться в этом он не хотел.

В-четвертых, у рыжей есть бойфренд – тот смазливый тип с татуировками, которому она только что вешалась на шею. Дастин видел это и в сердцах пнул переднее сиденье, весьма удивив своего водителя. Непонятным образом это как-то ущемляет чувство собственности Дастина. Как рыжая так легко и просто забыла его – знаменитого актера, променяв на того придурка?

Ведь – а это в-пятых – он весь этот гребаный день ловит себя на мысли, что думает о рыжей. О том, как она целуется, о том, какие у нее мягкие, но не податливые губы, о том, как она обнимает – словно в последний раз.

Рыжая, что, ведьма?

И какого она его поцеловала?! Нет, какого ему это понравилось?!

Дастин, нервно стуча пальцами по колену, решает больше о ней не думать, но разум, как по команде, выдает картинку, где с нее падает одеяло. Помимо воли актер расплывается в довольной улыбке. Потом, правда, вспоминает, что Ларри думает, будто он носит женское белье, и опять мрачнеет. Ему хочется позвонить Санни и высказать все, что он о ней думает.

– Заедем в «Макдоналдс», – командует водителю Дастин, решив, что лучше поест. Глядишь – успокоится.

– Джим велел сразу ехать на съемочную площадку, – пытается вежливо возразить тот.

– Плевать! – машет рукой Дастин. – Хочу жрать.

– Но...

– Без но. Я твой босс или Джим?! И дай-ка мне лучше зарядку. Телефон сел.

Дастин протирает мобильник влажными салфетками – на всякий случай. Мало ли что Франкенштейн делала с ним? И снова стучит пальцами по колену.

Когда они почти доехали до ближайшего «Макдоналдса», телефон начинает звонить. И Дастин, почему-то думая, что это Санни, спешно берет его в руки. Однако это Диана, и он, поморщившись, сбрасывает звонок.

С кем-кем, а с этой девчонкой он общаться не будет – себе дороже. И дело не в том, что она не привлекает его, хоть и довольно красива, дело в том, что Диана – дочь

Того-Самого-Мунлайта, а связываться с ним Дастин не готов. Нет, если бы он, конечно, влюбился в нее и все дела, тогда бы пошел на это, но...  Слишком много но, а ему не нужна вся эта морока.

Да и в любовь не верит – после предательства Сальмы. Зато точно знает, что фастфуд – это отлично!

* * *

Диана ждет благотворительный бал с нетерпением и замиранием сердца.

Она знает, что ни за что не упустит шанс, который дал ей отец. И ей до сих пор не верится в то, что он пошел на подобное. С его стороны это большое милосердие, которого не ожидала ни она, ни мать, и, наверное, сам отец не ожидал этого от себя. С одной стороны, Диана рада этому, а с другой – не понимает, что двигало ее железным папочкой. Явно не любовь к единственной дочери. Почему-то она думает, что в этом замешана Санни Ховард, которая смеялась с ее отцом в саду и которой он также решил дать шанс. Для Дианы это дико – Николас никогда не отличался особым милосердием и желанием помочь близким. Даже все эти благотворительные мероприятия были ширмой – то ли для отмывания денег, то ли для создания положительного образа, о котором так печется отец. А еще она чувствует свое превосходство – он хотел дать шанс Санни, а дал его тем, кого хотел уничтожить, – друзьям Дианы. И Уолтер занимается продюсированием «Стеклянной мяты», объявив их победителями конкурса «Твой рок». Ни Уолтер, ни отец ничего не заподозрили. По словам Лианы, которая усердно все докладывала Диане, все шло замечательно.

Думая об этом, Диана не может сдержать улыбки. Она незнакома с Санни лично, не знает эту рыжую девушку как человека, но чувствует, как та раздражает ее – своей яркостью, своим талантом, своей свободой, которой может пользоваться как угодно. Диане нравится чувствовать себя лучше хоть в чем-то. Она не сразу понимает, что пытается соревноваться с Санни, с совершенно незнакомым человеком, а когда понимает – чувствует глухое раздражение. Почему она вообще должна доказывать, что лучше ее? Потому что та учится в Хартли, выступает со своей группой и воплощает в жизнь желания самой Дианы? Потому что с ней отец смеялся, а Диане никогда даже не улыбается?

Диане кажется, что Санни украла ее мечту.

А еще она снова ощущает себя двуличной, но пытается забыть это неприятное липкое чувство.

Чтобы забыть обо всем, Диана сосредотачивается на музыке. И на том шансе, который любезно подарил ей отец.

Несмотря на уговоры врачей и преподавателей, она, еще не долечив ангину полностью, начинает усиленно заниматься вокалом вместо того, чтобы молчать. Матери же говорит, что все в порядке, и докторов заставляет говорить то же самое – с юной мисс Мунлайт они особо и не спорят – себе дороже. Фониатр осторожно предупреждает Диану, что у нее могут быть большие проблемы со связками, если она продолжит в том же духе перенапрягать голосовой аппарат, но Диана отчетливо дает ему понять свою неправоту: «Вы должны сделать все возможное и невозможное, чтобы я быстро восстановила голос и в дальнейшем не имела с ним проблем. Вам платят достаточно большие деньги за вашу работу». Фониатр еще более осторожно говорит, что за последствия нельзя отвечать и для последующих занятий вокалом ей лучше всего помолчать несколько недель, а то и месяц. И даже грозит тем, что у нее могут появиться певческие узелки на связках. Но Диану это ужасно злит – этот идиот в белом халате ничего не понимает! Он не понимает, что другого шанса отец ей не даст! Или она запоет и покажет отцу, на что способна, или он отправит ее подальше из страны, лишив даже возможности мечтать о сцене! Ее никто не понимает. Никто.

Винить себя в том, что она заболела из-за побега, Диана не хочет. В глубине души она понимает это, но признаваться самой себе слишком тяжело. Это добьет ее морально – осознание того, что она сама себе сломала жизнь. Ей и так тяжело – из-за друзей, из-за Дастина, который, как и прежде, игнорирует ее, из-за непонимания себя самой.

А потом Диана просто меняет врача. Перед новым фониатром мисс Мунлайт ставит определенную задачу – сделать так, чтобы на благотворительном балу она пела. Пела во всю силу своих связок, горла и легких. Она так увлечена благотворительным балом, что словно не понимает, что может произойти с ее голосом. И каждый день она говорит себе: «Я вытерплю все и спою отцу. А потом начну беречь голос».

Каждый день Диана принимает горсть разных таблеток, ей делают уколы и ставят капельницы с глюкозой, делают различные лечебные процедуры, и ей кажется, что она идет на поправку. Она начинает делать упражнения для вокала и за неделю до дня икс начинает петь, хотя звукоизвлечение у нее неправильное, о чем ей постоянно деликатно напоминает преподаватель по вокалу. Диане все равно – правильным звукоизвлечение станет после того, как она докажет отцу, на что способна. Вместе с преподавателем они выбирают для исполнения старую, но популярную песню Элинор Фелпс – по словам матери, она нравилась когда-то отцу. И Диана начинает репетировать. Она настроена крайне решительно.

А вот отец не особо верит в нее. И прямо говорит ей об этом, когда они всей семьей первый раз за несколько месяцев ужинают вместе.

Они втроем сидят в чинной и хирургически чистой столовой, в которой никогда не горит камин, – Диана часто думает: а зачем он нужен, если в нем нет огня? Но этим вопросом, видимо, больше никто не задается. Столовая Мунлайтов похожа на музейный зал – здесь много от неоклассического дизайна, и словно смотрители стоят горничные и повара у стен. Природная холодная палитра цветов, натуральная отделка, симметрия во всем, элегантная мебель, стильный декор – все это создает ощущение лоска и изящества. Белоснежный высокий потолок отделан лепниной, паркет начищен до блеска, шторы в пол с ламбрекенами придают столовой строгую торжественность, зеркала и яркое освещение создают эффект дополнительного пространства – кажется, что и без того большая столовая просто огромна.

Почему-то в столовой Диана всегда мерзнет. И еда на овальном столе с белоснежной скатертью никогда не отличается особым вкусом. А может, здесь у Дианы нет аппетита. Эти редкие совместные ужины с родителями в столь чинной пугающей атмосфере, с прислугой, стоящей за спиной, блюда, которые нужно есть в соответствии со всеми правилами этикета, – все это раздражает Диану.

– Почему не ешь? Не нравится? – интересуется отец. Он, как обычно, одет в деловой костюм – их ему шьют на заказ в Италии. Мать также одета в одно из своих лучших вечерних платьев, а в ушах у нее тяжелые бриллиантовые серьги, камни в которых блестят очень ярко, ослепляя Диану. Сама она вынуждена надеть коктейльное платье ванильного цвета с кружевным лифом и широким поясом на талии.

– Спасибо, папа, все нравится. Я уже наелась, – отвечает отцу Диана чуть хриплым после занятий вокалом голосом. Она действительно вяло ковырялась в тарелке в отличие от отца, который с удовольствием ел буйабес – свое любимое блюдо. Как можно есть рыбу и морепродукты, Диана не понимает. Более того, вид креветок, мидий, кальмаров и устриц пугает ее. Куда с большим удовольствием она ела обычный фастфуд вместе с Николь и парнями.

– Ты все еще готовишься к выступлению на балу или уже все? – спрашивает вдруг отец, больше глядя в свою тарелку, нежели на дочь.

– Я спою, папа, – твердо отвечает Диана. Она не ожидала этого вопроса, и в ее голове тотчас молоточком застучала тревога.

– Замечательно. Мне интересно знать, на что ты способна, – говорит Николас, и Эмма с некоторым недоумением на него смотрит. – Я уже множество раз говорил, что мои дети, за исключением Аарона, не имеют никаких талантов – разве что способны, не считая, тратить мои деньги. И когда мои добрые друзья по бизнесу, – его голос делается ядовито-насмешливым, и сразу становится понятно, что никакие они не друзья, – рассказывают о тех или иных добродетелях своих детей, мне остается лишь вежливо улыбаться и молчать. Вечно говорить об Аароне, как заезженная пластинка, я не могу. Я бы с удовольствием говорил о тебе, как Билли рассказывает о своей старшей дочурке-пианистке или младшей – актриске, но о тебе я предпочитаю молчать.

Диана смотрит на руки, лежащие на коленях. Эмма хмурится. Билли – Билл Стрикленд – их давний знакомый, человек, сделавший миллиарды на полезных ископаемых, которыми занимается. Николас и Билл то и дело меняются строчками в местных рейтингах журнала «Форбс».

Его дочери действительно пианистка и актриса. Причем если старшая считается довольно талантливой в узких профессиональных кругах, то младшая – настоящая оторва, начавшая свою карьеру в шоу-бизнесе в качестве светской львицы, а потом снявшаяся в нескольких кино, что подарило ей широкую известность. Билл любит говорить о том, какие у него талантливые детки, – особенно в те моменты, когда сыновья Николаса влипают в очередную неприятность, которую тотчас начинают освещать все СМИ.

– Я надеюсь, что тебе понравится, папа, – не поднимая головы, говорит Диана. Ей кажется, что в горле что-то мешает, но она старается не обращать внимания.

– Оценивать буду не только я, – вдруг говорит отец. – На балу будет продюсер – естественно, в маске. Он-то и посмотрит, на что ты способна, девочка.

«Ты увидишь, на что я способна, папочка», – говорит Диана про себя.

– Уолтер? – спрашивает Эмма, и глава семейства Мунлайтов приподнимает брови.

– Ходят слухи, что ты попросил его протежировать какую-то группу, – спешно поясняет его жена.

Диана улыбается одним уголком губ. Ее обман еще не раскрылся.

– Ох уж эти слухи, – ослабляет галстук на шее Николас. – Вырвал бы языки всем, кто их распространяет.

– Эта девушка...  – осторожно начинает Эмма.

– Мне никто, – рявкает Николас и в порыве чувств стучит кулаком по столу. А потом сухо и каркающе смеется: – Стоит кому-нибудь помочь, и этого человека тотчас приписывают мне в дети, любовницы или любовники. Идиоты. Весь мир – идиоты, забывшие, что такое добродетель.

– При чем здесь добродетель, дорогой? – осторожно спрашивает Эмма. Ее бокал с вином опустел, и ей тотчас подливает его кто-то из обслуживающего персонала, немо стоящего у стены.

– При том, что некоторые помогают неимущим, а я решил помочь глупой девчонке, которая развеселила меня утром. Еще вопросы? – пытливо смотрит на жену Николас. – В чем еще я должен тебе отчитаться?

– Ты не так понял, дорогой, – улыбается Эмма, – я вовсе не прошу тебя отсчитываться. Я хотела, чтобы ты со мной поделился.

Он ничего не отвечает на это – вновь начинает есть буйабес. А в самом конце ужина, перед тем как встать из-за стола, говорит Диане:

– Покажешь себя хорошо – получишь все.

И уходит, набирая Уолтера. Последнее, что Диана слышит, как отец гаркает:

– Та девчонка, о которой я тебе говорил, – что с ней?

Понимая, что речь идет о Санни и ее группе, Диана моментально встает и почти бежит следом за отцом, игнорируя мать. Она незаметно выскальзывает следом за ним, идущим по коридору в свой кабинет. Ее шаги – неслышны. Диана даже не дышит, пытаясь понять, что говорит отец.

– Талантливая, говоришь? Победила в конкурсе? – спрашивает у Уолтера тот. – Знаешь-ка что, пусть выступит на благотворительном балу. Хочу посмотреть. Да, болван! – рявкает он и вдруг резко оборачивается и видит дочь.

–  С тобой свяжутся мои люди, – пытливо глядя на дочь, говорит в трубку Мунлайт, сбрасывает звонок и спрашивает: – Что ты хотела?

– Я докажу, что лучше! – громко и быстро говорит первое, что приходит на ум, Диана.

– Лучше кого? – уточняет отец.

– Лучше всех!

И на этом Диана, чувствуя, что ком в горле начинает мешаться еще сильнее, спешно уходит. Она не думала, что отец будет приглашать эту девчонку, о которой сказал Уолтеру, на бал. И что теперь? Вместо группы этой рыжей появится «Стеклянная мята». Как отец отреагирует на это? А ведь они еще не заключили договор с Биг-Скай Рекордс...

Диану охватывает глухое раздражение – он что, решил сравнить их? Эту Санни и ее, собственную дочь? Черт! Как это бесит! Как бесит!

Она возвращается в свою спальню и, не включая свет, с размаху скидывает со стола вазу с живыми цветами. Ей ужасно надоела эта золотая клетка, эти условности, этот насмешливый взгляд отца и вечно обеспокоенный – матери. Все достало! Пошло все к черту! Все!

Диана раскидывает вещи и успокаивается не сразу – минут через десять. А потом на слабых ногах идет к шкафу и достает картину «Дом на самом краю неба», смотрит на нее и плачет от бессилия и обиды. И в это же время за окном начинается гроза – она внезапно налетает на улицу, угрожающе гремит, бьет молниями, словно хлыстами, заливает город – дождь стоит стеной. Потом в газетах напишут, что молнии попали в телевизионную вышку и в чей-то жилой дом, и даже едва не убили человека – он с трудом выжил. А сейчас Диана покрасневшими и опухшими глазами отстраненно наблюдает за тем, как небо то и дело освещается грозным светом, и все с большей и большей злой уверенностью говорит сама себе: «Я смогу. Я сделаю ее! Я заслужу!»

В конце концов ее старания приведут к успеху.

А «Стеклянная мята», скорее всего, будет выступать в масках. Потому что это гребаный благотворительный бал-маскарад!

Диана смеется.

А потом зачем-то набирает Дастина – но он, как и всегда, не отвечает ей. Замечательно. Она отдаст кулон ему прямо в руки. Эффект неожиданности – тоже хорошо.

Думая о Дастине, она становится спокойнее. Но все спокойствие мигом пропадает, когда ей звонит Кристиан.

Отвечать на его звонки Диана не собирается. Слишком уж сильно он ее раздражает. Слишком сильно она сожалеет о том дне, когда, поддавшись странному порыву, она улетела с ним на море и напилась. По ее мнению, Кристиан просто воспользовался ее беспомощностью на том проклятом берегу. И она искренне не понимает, почему с того момента он бегает за ней. Ее раздражает его странная привязанность. Однако Диана хоть и с трудом, но признается себе, что отчасти ей это нравится – его настойчивое внимание повышает самооценку. Но то, в чем она никогда себе не признается, так это в том, что не отпустит так просто верную собачку.

Кристиан звонит и звонит – не переставая. И в конце концов Диана берет трубку – это их своеобразная игра.

– Что надо? – рявкает Диана.

– Я по тебе скучал, – раздается жизнерадостный голос Криса. – Да-да, я знаю, что ты по мне – нет, но все же – хочешь со мной на гонки? Будешь моей музой. Ну, или дамой сердца – как у рыцаря.

–  Ты не тянешь на рыцаря, – усмехается Диана.

– Не суть. Принимаешь предложение? Будет весело! – говорит Крис.

– Нет.

И Диана отключает телефон.

Почему с таким предложением ей не звонит Дастин?

И почему Кристиан к ней неравнодушен, а Дастин холоден и отталкивает от себя?

Мир слишком несправедлив. Но надежда Дианы будет жива вечно – она сама так решила.