Глава 22. Горький фондан или еще один повод для отчаяния

Масло с шоколадом медленно плавилось на водяной бане, а я любовалась на сливочно-коричневые разводы в керамической миске. Лопатка, с которой мягко стекало шоколадное масло, оставляла за собой шелковистый след. Вот бы и моя жизнь протекала так же гладко…

Оставив остывать растопленную смесь, принялась взбивать до пышной пены яйца с сахаром. Миксер тихо гудел, перебивая мысли о сегодняшнем вечере. И я радовалась, что сквозь этот гул не слышу не перестающий вибрировать смартфон. Не знаю, кто пытался прорваться ко мне сквозь мое нежелание говорить — Джонатан, Хью или Дебби с Шэннон — я не хотела слышать ни одного из них. Девочкам мне было нечего рассказать. А уж Хью или Джонатану — особенно.

Лопатка продолжала аккуратно вымешивать тесто, и руки двигались будто сами по себе, размеренно выполняя знакомые до зубовного скрежета действия: влить остывшую шоколадно-сливочную смесь — перемешать, взять муку, добавить соль и немного красного перца — просеять.

Мука с щепоткой соли легкими снежинками падала в нежнейшую белую пену. И, оседая, смешивалась с ней в причудливом танце, растворялась, словно ее и не было. И снова до автоматизма — просеять муку — вымешать, просеять — вымешать.

Когда аккуратные формочки отправились в духовку, устало опустилась на пол. Сквозняк прошелся по горячим ступням, принося облегчение.

— Мэл, ну и наворотила же ты дел… Что теперь будет?

Голова, как чугунная, упала на скрещенные на коленях ладони. А под закрытыми века снова и снова еле тлеющими угольками вспыхивали глаза Хью, горящие злостью. И стыдно было признаться самой себе, но эта нежданная злость и ревность внезапно… взволновали меня? Они словно бы кричали: “Мэл, тебя тоже можно ревновать. Тебя тоже можно… бояться потерять. Тебя тоже можно любить”.

Базилик, словно почувствовав неразбериху, царящую в моей голове, громче зашелестел листочками, источая приятный аромат — запах дома, где всегда ждут. Пальцы по привычке потянулись к колечку… И, не найдя его на привычном месте, обессиленно соскользнули вдоль тела. Совсем забыла, что сняла кольцо, чтобы жемчужное ожерелье лучше смотрелось с этой шелковой блузкой, с этой длинной юбкой и с этими каблуками, в которых я казалась себе просто красивой куклой. Идеальной и неживой.

“Но вспомни, как билось сердце под тонким фарфором. Как яростно отбивала ритм жилка на шее. И как остро чувствовала ладонь прикосновение мягких губ. Умеют ли куклы так чувствовать ?”

— Ааааа!

Пальцы больно впиваются в волосы, оттягивая кожу. В груди кислющей шипучкой взрывается горечь напополам с виной и каким-то будоражащим предчувствием. Кончики пальцев немеют, и мне хочется продышаться, но воздуха не хватает.

Смартфон настойчиво вибрирует. Базилик что-то шепчет. Венчики перезваниваются. Духовка начинает мерно попискивать. И душно. Душно. Душно.

Пахнет горькой сладостью. И перцем. И гарью.

Открываю духовку, хватаю противень с формочками, совсем забыв о прихватке. Ладонь простреливает резкая обжигающая боль. Противень выпадает из рук. Пахнет паленым. Горелым. Сладким.

До тошноты.

Слезы текут по щекам, туманя взгляд. Подставляю руку под ледяную воду, стараясь проморгаться. А мой шоколадный фондан, выпав из формочек, лежит на полу горелыми боками кверху.

Из духовки валит дым. Из спальни доносится громкая вибрация смартфона. С соседней лоджии до одури пахнет кофе.

И я сдаюсь.

Даже не убрав ошметки десерта с пола, ухожу спать, отключив телефон и при этом ни разу не взглянув на экран.

Правильно мама говорила: “Еда не терпит фальши. А потому готовить надо только в хорошем настроении”. Жалко, что я ее не послушала.

Ночью я то и дело просыпаюсь то от духоты, то от холода. Липкий пот неприятно остывает на коже прежде, чем я успеваю провалиться в новый кошмар. И так по кругу круг: сон — холод — пробуждение — одеяло — сон — духота — пробуждение — скинуть одеяло — сон…

Муторный кошмар прерывает долгий противный звонок в дверь. Не успеваю открыть дверь, как в квартиру ураганом врывается Хью с объемным пакетом и каким-то потрепанным веником.

— Доброе утро, Мелли! Я тебя разбудил?

— Надо научиться смотреть в глазок… — я сонно тру глаза, которые слипаются и никак не хотят открываться. Голова раскалывается, во рту — словно жуешь передержанное песочное тесто — сухо и дерет горло.

— Мэм, учись узнавать меня по шагам. Это гораздо полезнее для нашей будущей жизни.

Все-таки разлепляю глаза ,в которые будто песка насыпали, и смотрю на него с подозрением: ни грамма вчерашней черноты в глазах — снова морское стекло и солнце, что в нем бликует.

— Я вот тебя каждым миллиметром кожи чувствую на расстоянии нескольких метров, — продолжает Хью. — Можешь представить себе такое?

Набираю побольше воздуха в рот, чтобы ответить, и вдруг сгибаюсь пополам от дикого, раздирающего горло кашля. Голова взрывается болью, и я уже готова на ощупь добираться до какой-нибудь горизонтальной поверхности, когда чувствую, как меня подхватывают сильные теплые руки.

— Не дергайся, Мелли. Успокойся, — живое, согревающее дыхание касается влажного лба, пока тело мерно покачивается в крепких объятиях, — сейчас я отнесу тебя в кроватку… Черт, Мелли, я не собирался так быстро переходить к настолько близким отношениям!

В попытке снова разлепить глаза, медленно приподнимаю веки. Он улыбается, но взгляд настороженный и серьезный. Бережно опускает меня на кровать, укутывает одеялом.

— Поспи пока, мэм. Сегодня я твой персональный доктор. Как же хорошо, что вернулся пораньше. Спи.

Он касается губами лба, мягко проводит ладонью по непослушным прядям волос… И выходит, прикрыв шторы, чтобы солнце не било в глаза.

Уже засыпая, успеваю подумать о том, что он точно заметил горшок с розами, который теперь делит с кактусом место на моем подоконнике.

И о том, что на кухонном полу так и остался валяться горелый шоколадный фондан.