Глава 24. Температурный режим как повод помечтать

Я сижу на кровати, укутавшись в мягкий плед. Рядом на подносе остывший чай с лимоном и медом, тонкие ажурные блинчики, клубничное варенье с дальней полки. И он.

Заснул, сидя на полу у кровати и уткнувшись лбом в мои колени.

Солнце медленно встает над крышами, и я чувствую его пробуждение по розоватому свечению воздуха. По крепкому, такому знакомому кофейному аромату. И по солнечным зайчикам, что бегают по лицу Хью, заставляя его смешно хмурить нос. А мне так хочется провести указательным пальцем по этим морщинкам, что расчерчивают переносицу и собираются между бровями… Запустить пальцы в каштановые волосы с бордовыми прядками… Сама пугаюсь этих мыслей и торопливо отворачиваюсь, устремляя взгляд в окно, занавешенное шторами. И внутри становится путанно и тепло: он был здесь. Когда я тонула в горячечных кошмарах. Когда злилась. Когда пыталась выгнать и чуть не свалилась в обморок.

— Мелли?

Хриплый со сна голос вызывает табун мурашек, что бегут по телу, словно пузырьки воздуха по поднимающейся опаре. Он сладко потягивается, с тихим стоном откидывая голову назад. Зажмуривается, как ленивый кот. А рубашка жадно обнимает тело, очерчивая перекатывающиеся под ней мышцы. Становится жарко. Кажется, у меня снова поднимается температура.

— Ты заснул, — озвучиваю очевидный факт.

— Хотел бы сказать, что жалею об этом… Но не буду. Даже в ногах твоих спать — счастье. Но хотелось бы между…

Секунда — и в него несется подушка.

— Мелли! У тебя нашлись силы даже на это?

Хью перехватывает летящий в него снаряд так ловко, словно всю жизнь тренировался ради разряда по подушкометанию. Подушка отправляется в сторону, а он одним движением перетекает с пола на кровать. И вот я уже лежу под ним.

— Хорошие таблетки, значит. Надо запомнить.

Голубые глаза напротив темнеют, снова начиная напоминать штормовое море. И я судорожно выдыхаю.

Кружка с чаем опрокидывается на кровать. Лимон с тихим чавком падает на пол. Блинчики тонут в сладкой воде. Плед медленно сползает с плеч, а я чувствую, как взгляд Хью перемещается с моего лица на ключицы.

— Хьюстон. Совместный поход к кардиологу как, еще в силе? — сипло выдыхаю сквозь пересохшие губы.

Он усмехается и, наклонившись ближе, шепчет в ухо, практически касаясь губами жилки, что нервно бьется на шее:

— Скидка семейным парам, Мелли. Сначала тебе придется выйти за меня замуж.

И отстраняется так, будто не он только что почти поцеловал меня. И я не могу разобрать, что чувствую в этот момент сильнее: облегчение или… сожаление. Сердце бешено стучит набатом так, что слышно на другом конце города. И я стараюсь задержать дыхание в надежде, что так оно начнет биться помедленнее и Хью его не услышит.

И, наверно, зря.

Потому что вижу, как на этом смазливом лице начинает расползаться самодовольная улыбка.

Как же бесит.

— Но сначала завтрак, лекарства и составление бизнес-плана по открытию кондитерской!

Хью хлопает себя по коленям, подмигивает мне и скрывается за дверью спальни. Ведет себя как дома. Бесит.

И про какую кондитерскую он там говорил?

Как же он меня бесит!

Наспех умывшись и сменив пропахшую кислым потом пижаму на домашнее платье, топаю на кухню. Мой маленький базилик совсем поник, а ростки микрозелени начали желтеть без полива. Становится стыдно, и я суматошным взглядом пробегаюсь по кухне в поисках пульверизатора. Но натыкаюсь на Хью.

Он стоит у плиты в милом розовом фартуке, что-то помешивая в кастрюльке. А над ним… парит половник?

— Да что тут вообще происходит…

Хитрый взгляд через плечо. Лукавая улыбка. И половник, как ни в чем не бывало, возвращается на свое законное место.

— Садись за стол, Мелли. Каша уже готова.

Едим молча.

Овсянка на молоке и с кусочком сливочного масла приятно обволакивает горло. Уютно. За окном что-то чирикают птицы. Изредка доносится звук велосипедного колокольчика — курьер разносит по дворам свежие сплетни Айронвуда.

— Хью… А тебе на работу не надо?

Он смотрит на меня как-то… слишком пристально и серьезно, а потом привычно растягивает губы в улыбке и говорит:

— Не надо. Я отгулы взял.

— Из-за меня?

— Из-за себя, мэм. Я все в этой жизни делаю только из-за себя. Открой ротик.

На автомате открываю рот. Ложка с овсянкой под улюлюканье заезжает внутрь.

— Ну вот, поезд ушел в депо. А теперь давай обсудим нашу будущую кондитерскую!

— Что?

— Ты вчера мне все свои потайные желания выложила, мэм.

Очередная ложка каши попадает не в то горло, пока я лихорадочно пытаюсь понять, что я могла наговорить, пока лежала с температурой. Пара сильный поглаживаний между лопатками вместо привычных похлопываний, и Хью продолжает:

— И я точно помню, как ты говорила о маленькой, но уютной кондитерской, где будешь продавать свои волшебные десерты.

— Но я не…

Пытаюсь перебить его. Я никогда не мечтала о кондитерской. Никогда.

Ни разу после смерти мамы.

— Мэм, не отпирайся. Я даже название запомнил.

И одновременно с его голосом, в голове звучит мой — восторженный голосок пятнадцатилетней девчонки, которая взахлеб рассказывала маме о будущей кондитерской.

“Лунный тарт”.