Глава 27. Не надо так со мной

Даже в вечернем сумраке вижу, как вздрагивает Джонатан. Ами, выгнув спину, шипит в мою сторону, а потом спрыгивает на пол лоджии и скрывается в квартире.

Оборачиваюсь.

Хью стоит за спиной. Взлохмаченный, с отпечатком подушки на лице и с голым торсом. И когда только успел раздеться. А главное — зачем? Загорелая обнаженная кожа покрылась пупырышками от прохлады, и я снова краснею, представляя, как подушечки пальцев проходятся по ключицам, спускаются по груди к животу, отогревая и собирая эти мурашки в ладонях. Сердце стучит в горле, мешая сглотнуть. Джонатан что-то говорит, но его голос тонет в шуме крови, пульсирующей в ушах.

Пальцев касаются пальцы. Легко, скользяще. Кожа к коже. И вдох застревает в груди от того, как хочется вцепиться вдруг в эту руку, переплести пальцы и никогда больше не отпускать. Глупая.

Одно неуловимое движение — и вот я спиной врезаюсь в обнаженную грудь, чувствуя ее тепло. Поднимаю глаза. Джонатан смотрит на меня, ожидая ответа… А я и вопроса-то не слышала.

— Все хорошо? — переспрашивает он.

И я заторможено киваю. Все мои мысли сейчас не здесь — на талии, что обнимают крепкие мозолистые руки, слегка поглаживая кожу поверх пижамы. На плече, на которое опустился твердый подбородок. На шее, по которой проходится обжигающее дыхание. На…том, как в животе становится горячо-горячо. Так сильно, что хочется выключить духовку внутри меня и настежь распахнуть окна.

Теряюсь в ощущениях. Не вижу закатного неба. Не слышу разговора рядом. Не чувствую запахов. Лишь лимонадные пузырьки все лопаются и лопаются на языке.

— Отомри, Мелли. Он ушел. Больше не надо стесняться и притворяться хорошей девочкой.

Хочется возразить: я не притворяюсь, я правда хорошая. Но вспоминаю, как смотрел на меня Хью у подъезда. И как смотрел Джо сейчас. И слова застревают на языке липкой клейкой массой, словно сырое тесто.

— Пошли внутрь, замерзнешь.

Руки на плечи, сжимают легко, подталкивают вперед. И так тепло вдруг. И даже стыд словно отступает на время, перестает сжимать горло противным спазмом.

Я уже почти переступила порог, когда удивленный голос за спиной заставил остановиться.

— А это… мужской носок?

Снова замираю.

Зачем я испекла тот лимонный тарт? Зачем загадала любовь? Зачем сама усложнила себе жизнь? Хочется скукожиться и исчезнуть. Прости, мама, из меня выросла дрянная девчонка. Вот и Хью сейчас поймет это и уйдет. Вы все от меня уходите. Папа. Бабушка. Ты. И он, он тоже уйдет.

— Мелли, маленькая плохая ведьмочка.

Хью выходит вперед, держа двумя пальцами носок Джонатана, который притащила Ами. Я уже и забыла о том, что он остался валяться где-то на лоджии.

Боюсь посмотреть Хью в лицо и опять увидеть этот холодный пронизывающий взгляд. Кажется, я заранее промерзла вся до костей.

— Иди сюда.

Его пальцы привычно приподнимают подбородок, заставляя смотреть прямо. Мы снова рядом, лицом к лицу. Между нами миллиметры. Зажмуриваюсь.

Легкие рвет от нехватки воздуха. Страшно. Под сомкнутыми веками дрожат слезинки и яркие линии расчерчивают темноту в цвет его глаз: синих, как морское бутылочное стекло. Теплых, когда тупо шутит. Холодных, когда чувствует себя преданным.

Пустых, когда решит уйти.

— Я запомнил, мэм, — еле уловимое, на грани несбыточного, прикосновение губ к губам, — вместе с костюмом попрошу сестру прихватить пару новеньких носков подороже.

Глаза распахиваются сами собой. Привычная кривая ухмылка растягивает его губы, в глазах — настороженность вперемешку с дикой, нерастраченной нежностью. И ни намека на отчаянную близость, что мне только что померещилась.

— Это все кошка. Ами. Она…

И зачем только оправдываюсь?

— Тс-с-с.

Ладонь накрывает мой рот, и нос заполняет запах лимона, микрозелени и родной кухни. Хью пахнет…домом. Моим домом.

Подхватывает на руки и, не слушая моих визгов, несет в квартиру. А у меня на лице расцветает шальная улыбка.

— Ты думаешь, чего меня так долго не было в Айронвуде? Думаешь, занят был?

Опускается на кровать, устраивая меня у себя на коленях. Пытаюсь сбежать — пресекает попытку, утыкается лбом в лоб и вдыхает с кожи мой запах, скользя кончиком носа по скуле.

— Нет, Мелли. Просто хотел, чтобы и ты соскучилась по мне так же, как я скучаю.

Затихаю в этих объятиях, боясь разрушить хрупкое равновесие. Уронив голову ему на грудь, молча слушаю перестук сердца, что словно синхронизировалось с моим. Бьет мерно, гулко, выстукивая мое имя. Мне хочется верить в это.

— Пока ты спала, — голос шуршит в моих волосах, пробегается дыханием по затылку, щекочет шею, — я посчитал, во сколько обойдется открытие кондитерской.

Не вслушиваюсь в слова, убаюканная интонациями, и поэтому не сразу понимаю, о чем он говорит. А когда осознаю — чувствую, как между нами снова вырастает стена. Кирпичик по кирпичику. Слово за словом. Секунда за секундой. И тишина больше не кажется уютной. Нет. Она звенит битой посудой, запахом больничной палаты, стеклянными пробирками с капельками крови, вкусом железа во рту.

Скатываюсь с коленей и, оказавшись на полу, отползаю к стене. Ногти впиваются в ладони легко, взрезая кожу, словно нож масло. Не хочу кондитерскую. Не хочу…предавать память.

Судорожное тяжелое дыхание и горькая соль на губах. Почему?! Почему вместо морского побережья и парней с кубиками пресса у меня тот, кто походя может выпотрошить наизнанку, разобрать по кусочкам, как на мясном рынке?! И соберет ли потом? Он вообще понимает, что сейчас со мной делает?!

— Мелли, разве помогать людям в память о твоей маме — это предательство?

Хью подкрадывается тихо, как кот на мягких лапах. Опускается передо мной на колени, заглядывая в глаза. Снизу вверх. А я не хочу говорить. Не хочу отвечать. Не хочу думать.

И потому подаюсь вперед, впечатываясь в него губами. Заставляя молчать. Пусть заткнется. Боги, пусть он просто заткнется.

Губы его холодные, колкие. На вкус, как лимонная мята. И неподвижные.

— Не надо так со мной, Мелли. Разве я заслужил?

Он отодвигает меня за плечи, пристально вглядываясь в мое лицо. Губы мои дрожат, ресницы — слиплись от невыплаканных слез. Больно. Паршиво. Тошно.

— Ложись в кровать, мэм. Я заварю чай с ромашкой.

И, смахнув с моих ресниц влагу, уходит на кухню.

А я падаю на пол, бессмысленным взглядом скользя по зеленому резному куполу из аспарагуса над головой.

Что я только что наделала?