Глава 32. Нет кондитерской — нет поцелуев

Рассветное солнце пробивается сквозь щель между неплотно закрытыми шторами, оставляя на полу бледное желтое пятно. Из окна тянет кофейным запахом, и я невесело выдыхаю — Джонатан после нашей последней встречи перестал выходить по утрам на лоджию, словно оставив это время для меня. И мне неловко, но вместе с тем я чувствую благодарность, потому что не знаю, как смотреть ему в глаза.

Взгляд пробегается по кухне, что за неделю превратилась в смесь барахолки и мусорных баков: весь холодильник в придуманных, но еще не опробованных новых рецептах для кондитерской, стол завален листами с какими-то расчетами, стены — в стикерах с планировкой помещения и каких-то пошлых комплиментах. Я даже почти перестала брать заказы, потому что в таком хаосе готовить просто невозможно.

Чайник с тихим щелчком отключается. Налить кипятка в кружку, выйти на лоджию, вдохнуть полной грудью. Мама, кажется, я начала жить.

Смотрю через стекло в комнату. Солнце давно встало, а вот этот балбес, что теперь зовется моим парнем — все еще нет. Как-то незаметно он обустроил в моей маленькой квартирке себе угол. Теперь в спальне у противоположной от кровати стены на полу лежит толстое мягкое одеяло, заменяющее ему матрац, а рядом стоит небольшая низкая табуретка вместо тумбочки. И как бы я ни старалась, выпнуть Хью из моей квартиры теперь практически нереально.

Он лежит, свернувшись в клубочек, словно большой лохматый и верный пес. Домашние штаны сползли с талии вниз, открывая вид на две ямочки на пояснице. Пальцы сводит от желания прикоснуться к ним, и я еле успеваю удержать кружку, что почти выскользнула из моих рук. Просила ведь одеваться, но он только криво улыбается и продолжает меня дразнить своим подкачанным торсом с косыми мышцами пресса, что уходят под пояс штанов, и мимолетными поцелуями в щеку, кончик носа, лоб. Он делает все, чтобы я желала настоящего поцелуя… Но не целует. Наглый отвратительный тип.

— Хью, тебе на работу не пора?

Не удержавшись, зарываюсь пальцами в растрепанные со сна волосы. Бордовые прядки уже выцвели, и без них он выглядит беззащитнее.

— Мелли, у  меня вы-ход-ной.

Горячая со сна рука обвивает меня за талию и роняет рядом с собой на одеяло. Утыкаюсь носом в ямочку между ключицами. Хочется мурчать и тереться щекой о его ладони. И в кого я только превращаюсь?

— Выходной у тебя вчера был. Сегодня — рабочий день.

Спускаюсь пальцами по обнаженному торсу в поисках уязвимых мест для щекотки. И мигом оказываюсь подмята мужским телом. Голубые глаза сонно щурятся, но губы уже лукаво изгибаются.

— Мэм… — голос чуть хриплый со сна, мурлычащий и тягучий. — А ты снова нарываешься?

Кончик его носа задевает скулу, проводит линию до шеи, вызывая мурашки. По ключице скользит горячее дыхание, и низ живота опаляет жаром. Хью склоняется ниже. И пока я задыхаюсь от лимонного запаха, въевшегося в кожу и под нее, его пальцы ныряют под край пижамной рубашки, задирая ту до самых ребер. А потом мягкие губы касаются солнечного сплетения, оставляя за собой влажный пылающий след.

— Но это бесполезно, Мелли.

Он вдруг скатывается с меня, аккуратно поправляет рубашку, разглаживая складки ткани. И, потянувшись так, что я слышу хруст позвонков, подмигивает:

— Нет кондитерской — нет поцелуев. И я советовал бы тебе поторопиться, а то какой-нибудь проныра уведет наше помещение прямо у нас из-под носа.

Прикрываю глаза и медленно выдыхаю через нос, сжав ладони в кулаки. Базилик, чувствуя неладное, начинает из кухни пованивать на всю квартиру. Кухонный топорик угрожающе зависает в воздухе прямо на пороге спальни, нервно покачиваясь из стороны в сторону.

— О, привет, друг! Вовремя ты. Я очень хочу есть. Готов слона сожрать.

Хью хватает топорик за рукоятку и выходит из спальни, продолжая балаболить:

— У вас там как, в холодильнике слон не завалялся?

И как у него до сих пор язык не отсох?

Накрываюсь с головой пледом, вдыхая полюбившийся запах. Здесь, в этой импровизированной постели, пахнет им. И кажется, будто Хью меня обнимает. Не так, как сейчас — суматошно, едва касаясь, словно издевается, проверяя мои нервы на прочность. А по-настоящему — медленно, долго и так, словно без меня ему нечем дышать. На глаза наворачиваются слезы.

Я устала.

Каждый день мы говорим о кондитерской: спорим из-за названия, рисуем эскизы вывесок, выбираем цвет краски для стен… Почти каждый вечер он остается на ночь. Иногда фальшиво поет мне колыбельные перед сном...

Но ни слова о нас.

И порой кажется, что он так мстит.

— Мэм, — Хью заглядывает в спальню уже одетый в красную фирменную толстовку и кепку, — я побежал. Завтрак на столе. Обязательно поешь, Мелли. А то покусаю!

Клацнув зубами напоследок, посылает воздушный поцелуй и уходит. Слышу, как со стуком захлопывается входная дверь, а в квартире становится непривычно пусто. Будто он забрал с собой не только себя, но и то, что делает мой дом моим домом.

Вечером мы снова сидим на заваленной бумажками кухне. Хью примостился у окна и крутит в пальцах цветной маркет, задумчиво нахмурив брови. Бесит. Как же он меня бесит.

— Хью, ты совсем не понимаешь, да?!

Мои руки взлетают над головой в порыве злости. Базилик боязливо тянется к моему плечу листочками, но, вздрагивая, отступает. Форточки распахиваются от порыва сильного ветра. Со стола на пол летят разноцветные заметки, а по коже проходится холодок, заставляющий приглушить голос. И лишь Хью сидит все так же, лениво перекидывая маркер из ладони в ладонь.

— Мне больно, Хью! Я не могу слышать это название! Какая разница как мы назовем эту кондитерскую, если она все равно закроется максимум через полгода?

Обессиленно падаю на пол, подгребая колени к груди. Слезы бьют в переносицу, заставляя глубоко вдохнуть. Придурок Хью, разве он не понимает, что нет смысла строить то, что скоро развалится?

— Дурочка ты, Мелли.

Одно неуловимое движение, и вот он уже рядом. Обнимает за плечи и притягивает к себе, слегка раскачивая.

— Кто даст ей закрыться? Я встану на пороге и станцую стриптиз на открытие — и все женщины этого района будут наши!

Мой тихий нервный смешок превращается в хрюк. Я дергаюсь, макушкой попадая по подбородку Хью, и слышу неразборчивое ругательство.

— Мэм, если у меня на лице будет синяк…

Многозначительное молчание… И уверенное:

— Тогда к нам на огонек заглянут еще и сердобольные тетушки. Точно! Кусай меня, мэм, царапай изо всех сил! Да будет больше женщин у “Лунного тарта”!

Толкаю его локтем под ребра, чтобы уже наконец заткнулся.

— А я ведь поверила, что ты умеешь быть серьезным.

— Хотела серьезного? Надо было выбирать того пенсионера с соседнего подъезда.

Поднимаю голову, чтобы взглянуть в голубые глаза. Они снова…выцвели? Улыбка кривит его рот, пока бровь язвительно изгибается дугой.

— Но уже поздно, Мелли. Ты моя, а я свое не отдам даже под страхом смерти. Уяснила?

И, щелкнув меня по носу, укладывается на пол, раскинув в стороны руки. Смотрю на него и хочется лечь рядом, прижаться к теплому боку, но…

— Может, “У Мелиссы”? Или “Волшебные десерты”? — перебираю названия, стараясь найти то самое.

— “Лунный тарт”, Мелли, и никак иначе. Сделай это в память о своей маме. Покажи ей, что продолжаешь жить. Пытаешься стать счастливой.

Неужели тебе не хочется ее порадовать?