Глава 44. Не прикасаться. Занято

Сижу на табуретке у ванны, пока Хью тарабанит в закрытую дверь.

— Мелли, я же никуда отсюда не денусь. Впусти меня. Готов стать твоим личным рабом.

Прыскаю в ладонь, стараясь не издавать ни звука. Еще полчаса назад, а именно столько я сижу в ванной комнате, мне было так  неловко, что я спряталась, лишь бы не смотреть Хью в глаза. Казалось, что тогда он прочитает меня, как открытую книгу. А зачем ему знать, как все внутри плавится пломбиром на солнце от одной лишь мысли о нем? Стоит подумать о губах, что касались внутренней стороны бедра… О языке, что… Внутри все сладко сжимается. Словно кровь больше не хочет бежать по венам — лишь свернуться котенком между бедер и мурлыкать, требуя ласки.

Щеки снова окрашиваются румянцем, и я крепче сжимаю ноги, пытаясь заткнуть этого наглого зверя, что поселился в моем нутре.

— Спинку потру, ножки поцелую, — голос его становится все вкрадчивее, тише, интимнее, — кожу головы помассирую мягко, плечи — бережно. Открывай, мэм.

И уже нормальным тоном, видимо, устав ждать ответа:

— Все равно же выйдешь, когда есть захочешь. А я подожду.

Прячусь с головой под банное полотенце. Закушенная губа начинает побаливать. Почему никто не сказал, что на утро после первого секса так…стыдно? Особенно если это вообще твой самый первый раз?

 

Твои бедра — мой повод грешить

Раз из раза, из ночи в ночь.

На колени я встану,

Языком прикоснусь

Ты обязана мне помочь.

 

Фальшивое пение проникает сквозь стены и мои поры, просачиваясь прямо под ребра. Мне никто до Хью не пел песен. Тем более таких.

 

Отомсти мне губами, детка.

Стоны пей полной грудью, детка.

Опустись на колени, детка.

И я лягу меж твоих ног.

 

— Что это за песня?

— Серенада, Мелли. Нравится?

Смеюсь, прислонившись лбом к стиральной машинке. В нос бьет запах порошка и чистого белья.

— Слушать, как ты мечтаешь снова забраться мне между ног?

— Знать, что я для тебя и песню на ходу придумаю. Только улыбнись.

И пока я размышляю, что на это ответить, Хью добавляет:

— И почему лишь между ног? О, ты даже не представляешь, как извращенно работает моя фантазия, когда я думаю о тебе.

— Хью, мне правда надо побыть одной хотя бы десять минут. Прости.

Голос его смолкает. И мне становится страшно от внезапной тишины. Рука уже тянется к щеколде. Плевать на стыд и желание сбежать. Лишь бы Хью не исчез так, словно его никогда и не было. Мне не простит этого ни базилик, ни кухонный топорик. И я сама себе не прощу.

— Я уйду на полчаса, Мелли. А потом вернусь.

Слышу, как отдаляются его шаги. Как проворачивается во входной двери ключ. Как со скрипом открывается дверь.

И тихое:

— Я всегда к тебе возвращаюсь, — я слышу тоже.

Теплая вода смывает с опустошенного тела пот, следы от горячих поцелуев и мой стыд. И чего я так разволновалась? Это же Хью. Тот, кто пророс в меня стержнем, чтобы не было больно.

Наспех вытеревшись полотенцем, надеваю привычное домашнее платье, пересиливая желание закутаться в бесформенный балахон. Мэл, ты такая трусиха… И как только хватило смелости раздеться перед ним?

Ставлю чайник, доставая из холодильника яйца на самый простой бисквит. Взгляд падает на створку шкафчика, где когда-то стоял пузырек с росой луноцвета, и на губах расцветает улыбка. Теплое чувство согревает изнутри. Кажется, я физически ощущаю, как глаза загораются мягким, счастливым светом.

— Кто поможет взбить яйца?

Венчики наперегонки летят ко мне из шкафчика. Базилик презрительно шелестит листочками, выдавая замудренный звук, похожий на фырк, и отворачивается к окну.

— Не грусти, маленький. Без тебя на этой кухне никак.

Терпкое благоухание заполняет пространство. Из окна снова тянет таким привычным кофейным ароматом. И вроде все как прежде… Но кожа пылает там, где касались ее пальцы, и все еще пахнет лимонадом.

Таймер на духовке раздается одновременно с щелчком открывающейся двери. Выбегаю в прихожую, не успев остановить ноги, что живут своей жизнью. Тело рвется вперед — утонуть в объятьях, распластавшись по этому торсу. Подтвердить право прикасаться, целовать и шутить тупые шутки, петь идиотские песни, кормить бисквитом и знать, что это есть между нами. Он есть.

Врезаюсь губами в губы, притягивая к себе еще ближе. Его руки висят по бокам без попытки обнять в ответ. И в груди тревога ломко бьет в колокольчик.

Поднимаю взгляд.

Бутылочное стекло его глаз отражает блеск моих — мутных от поднимающихся слез. Холодок пробегается по спине и сворачивается в яремной впадине. Пожалел? Не понравилось? Уйдет?

— Неожиданно, мэм.

Ладони его наконец-то ложатся на плечи, отодвигая меня на расстояние взгляда. Пристальный, изучающий, он вдруг смягчается. Искорки появляются в голубом, влюбляя меня еще больше.

— Но мне нравится. Продолжай.

И я снова касаюсь его губ своими — в этот раз несмело. И Хью отвечает. Так бережно, словно не он вчера с жадностью пил мои стоны. Так, словно не верил, что это может повториться. И я растворяюсь в этой нежности, не чувствуя ни ног, ни рук, ни тела. Лишь бесконечную тихую радость.

— У меня для тебя… подарок.

Только тут замечаю, что в левой руке у него маленький подарочный пакетик с тонкой атласной ленточкой. Зажмуриваю один глаз, приподнимаюсь на носочках и вытягиваю шею, пытаясь заглянуть вовнутрь. Вижу что-то желтое и мягкое. Непонятно.

— Дай?..

— Тебе как, прямо сейчас? — округляет он глаза, широко ухмыляясь. — Мелли, какая ты, однако, ненасытная!

Вилки на кухне дребезжат. Кажется, посмеиваются. В этом доме все теперь на его стороне?

— Придурок.

— Придурок, — утвердительно кивает, подхватывая меня на руки. И вот я уже сижу в кровати, прикрытая пледом.

— Не соблазняй меня своими ножками, мэм. Сначала подарок.

Картонный пакетик медленно раскрывается, и я падаю на подушки от смеха. Желтый мягкий лимон в желтых кружевных трусиках. И на бирке надпись “Билет на следующий сеанс”.

— Это…

— Тебе. — игрушка плавно опускается на мою ладонь. — Без них я тебе больше не отдамся, и не проси.

— Даже если я сделаю так?

Заливаюсь краской до кончиков волос, но пальчики все-таки пробегаются по краю его футболки, задирая ее к плечам, а после — слегка царапают пресс. Кажется, зрачки Хью расширяются, и я вижу в них млечный путь. Целая вселенная в глазах напротив. И я забываю, что только что собиралась делать. И себя забываю.

— Согласен, мэм, устоять будет сложно…

Голос с легкой хрипотцой мурашками расползается по коже. А Хью достает из пакетика еще один маленький сверток. На этот раз голубой.

— А если ты наденешь это… Клянусь, я сам упаду на колени и буду умолять прикоснуться ко мне хотя бы дыханием.

Сверток в его руках разворачивается. Голубая хлопковая футболка. Мужская. С черной надписью поперек груди.

“Не прикасаться. Занято”

Правая бровь сама собой ползет на лоб, пока я все еще пытаюсь сохранять серьезное выражение лица. Но смех пузырится внутри и лопается мыльными пузырями, и я не могу его удержать.

— Хьюстон Леджер, я, по-твоему, похожа на общественный туалет?

Он недоуменно хмурится, переводит взгляд с надписи на меня и обратно. И я понимаю — в его черепушке сейчас так же пусто, как в булочке, из которой выковыряли весь изюм. Лишь ветер свистит в туннеле между ушами.

— Не важно. Мне надеть?

— Надень.

— Сейчас?

— Сейчас. Я только…

Не даю ему договорить, снимая через голову платье с той же легкостью, что и вчера. Смелая девчонка снова вернулась и заняла мое тело? Мне страшно, но полные восхищения взгляды Хью не дают отступить.

Когда нагретый солнцем воздух касается кожи, натягиваю футболку, что пахнет Хью. И сразу чувствую себя защищенной.

— Готов?

Он не сводит с меня глаз, и за это я готова отдать почти все, что имею. Мама, это называется любовью?

— Готов. А к чему?

— Упасть на колени и молить о прикосновении.

Лукаво поглядываю на него, чувствуя, как опаска скользит тонким лезвием по нежной коже. А вдруг обидится? Как отреагирует?

Хью встает с кровати и медленно опускается на колени передо мной. Растрепанные волосы светятся мягким ореолом, на губах сияет спокойная, умиротворенная улыбка. Он аккуратно касается ладонями бедер, ведет вниз, к икрам. И когда его руки касаются обнаженных ступней, тихо спрашивает:

— Можно?

Сглатываю загустевший воздух и молча киваю. Он не отрывает взгляда, пока ладони его поднимают мою ступню. Тишина между нами звенит натянутой струной, пока все остальные звуки тонут в ней без права всплыть на поверхность.

Вдох.

Выдох.

И солнце в груди взрывается слезами, когда губы нежно касаются свода, целуют каждый пальчик, поднимаются к щиколотке.

Так, словно это не стыдно.

Так, словно это не унизительно.

Так, словно это — обычное дело.

— Ты… — воздух застревает в легких, не давая вырваться словам из пересохшего горла. — Ты…

— Я буду молить, если потребуется, Мелли.

Взгляд серьезный. И я знаю — Хью сейчас не шутит. Он прорастает во мне уверенностью в себе и завтрашнем дне. Цепляется корнями за нутро мое, ветвями — за ребра, чтобы расцвести потом.

— Но трусики тебе, мэм, надеть все-таки придется.