Глава 14. Ведь в любви всегда — да, так не хочется — нет

Программу на прощальное выступление Лев подбирал, не думая. Наверное, ее подбирала Лола. Хиты, то, что пользовалось наибольшим спросом публики. Никакого гребаного стенд-апа, по минимуму заигрываний с публикой, ни шагу со сцены — и Ян согласился. Но зато владелец клуба дожал Левку в другом. Единственный раз Львица Лола выйдет на бис. И Лев согласился. Один раз же. Гуляем на все деньги.

Все время работы Лолой он переживал, как бы не поправиться. Ограничивал себя в сладком и в выпечке, пробежки эти в нечеловеческое раннее время. А теперь — платья болтаются, и Гаврик, ехидно скалясь, запихивает дополнительный поролон в лифчик, чтобы скрыть это. Обещанное новое платье Лоле Лев зажал. Некогда и нет желания. Все, к черту платья, этот период в его жизни кончился.

— Ты мне обещал мужское платье!

— Будет тебе мужское.

Ну а пока — черные пайетки, диадема, в которой так что-то и продолжает царапаться, перчатки, веер, боа — лежат на столике, ждут своего часа. Макияж сегодня особенно яркий, не жалея ни теней, ни туши, ни карандаша, ни помады.

— Готова, крошка? — в гримерку заглядывает Гаврила. — Там яблоку негде упасть, битком набито.

— Крошка готова, — Лев со вздохом встает со стула и берет свой реквизит. Всовывает ноги в туфли и поворачивается спиной. — Застегни.

И, провожаемый шлепком по спине, уходит на прощание с тремя годами жизни.

***

Он не выпускал почти всю программу из рук аккордеон. Словно прятался за ним. Дорогой, немецкий, он уже увез домой, и сегодня с ним тот, его первый, подаренный Полевиным «Юпитер». Клуб ревет, скандирует, подготовительная работа Яном проведена на пять с плюсом. Но Льву все равно. Он отрабатывает ровно, уверенно, спокойно, сам удивляясь своему равнодушию. И не трогает его ни гул зала, ни поднятые вверх руки, ни пение хором.

Чем меньше публику мы любим, тем больше нравимся мы ей.

Да не все ли равно теперь.

На финал основного действия он приготовил две премьеры. Впервые за все время существования Лолы они взялись за инструментальное исполнение. Левка обернулся, кивнул гитаристу и ударнику. Последний кивнул в ответ и начал отбивать ритм.

«Каракатица» притихла.

«Каракатица» офигела.

Мусоргского здесь лабали впервые.

Гном. В собственной Левкиной интерпретации. Пожалуй, это единственное место в программе, которое сумело вызвать у него самого какие-то эмоции. Музыканты хорошие, гитарист — из джазовых, ударник — вообще отбитый на всю голову. Зажгли они так, что Модест Матвеевич, наверное, в гробу перевернулся. Чтобы поаплодировать.

А «Каракатица» молчала, пребывая в глубоком шоке. Но потом выученные Яном люди начали хлопать — и публика взрывалась аплодисментами. Ну ладно, будем считать, что тут собрались ценители классической музыки.

Лев спустил с плеча инструмент, осторожно поставил у своих ног. И поднялся со стула.

— Ну что, мальчики и девочки, загрустили? — рука в черном кружеве легла на стойку микрофона. — Сейчас будем улыбаться.

В финале он решил исполнить песню, на которую раньше никогда не замахивался. Ну а сейчас — сейчас-то уже все можно.

Если вы, нахмурясь, выйдете из дома

Если вам не в радость солнечный денек

Зал обрадовался. Зал запел. Слова знали все.

И улыбка без сомненья вдруг коснется ваших глаз.

И хорошее настроение не покинет больше вас.

А слез клоуна никто не видит.

Улыбаемся и машем веером.

Он улыбался ярко-красными накрашенными губами. Смотрел в зал, но видел лишь расплывчатое огромное пятно, не видя лиц. Один раз он увидел в толпе лицо. Кончилось это плохо.

Он смотрел в безликое море лиц и не видел, как на него смотрела девушка, сидящая за столиком, забронированным за владельцем «Синей каракатицы». Девушка смотрела на него, не замечая остывший кофе, нетронутые сигареты и не обращая внимания на то, что по ее лицу текут слезы.

14.2

***

— Лола, к тебе дама с визитом.

— На хер, — привычно и невнятно отозвался Лев. Он сидел, уткнувшись лбом в скрещенные на гримировальном столике руки. Зачем он пообещал спеть на бис? Нет сил совсем. Все через «не могу», все с огромным трудом, словно раньше они были вдвоем, а теперь он тащит это один. И Лола… Лола молчит.

Гаврик что-то так же невнятно буркнул, дверь стукнула, закрываясь. Чтобы через минуту снова стукнуть. Да что ж им неймется-то, а? Ну хотя бы десять минут дайте.

Лев поднял голову. И чуть не упал с табурета.

В дверях стояла Дина.

Он смотрел на нее, словно загипнотизированный.

Нельзя же. Нельзя за одно и то же преступление судить дважды. И казнить дважды нельзя. А его уже два раза. Сначала повесили. Потом расстреляли. Что теперь — гильотина?

Говорят, бог троицу любит. Неправильное какое-то правило.

Дина сделал шаг вперед, а потом в сторону. Из-за ее спины показался Федор с подносом.

Самое время, бл*дь, пить чай!

Но чай на столике сервирован, Федор традиционно желает приятного чаепития и исчезает.

А Дина садится на диван, берет чайник и отпивает из носика. Морщится. Наверное, горячо. Оттирает тыльной стороной рот. И произносит.

— Лола, мне нужна твоя помощь.

Лев даже не пытался понять происходящее. Он просто кивнул. Говорить — не мог.

— Ты очень мудрый и добрый человек, Лола, — Дина задумчиво гладила крутой бок белого чайника. — И мне очень нужен твой совет. Я оказалась… — Дина вздохнула, бросила на него краткий взгляд и снова принялась гладить белый матовый фаянс. — Я оказалась в сложной жизненной ситуации. Мне больше не к кому идти. Ты поможешь мне?

— Ра… — он прокашлялся. Лолин голос не шел. Он кончился. И Лев продолжил своим голосом. — Рассказывай.

Дина помолчала. Еще приложилась к носику чайника, уже не морщась. Глубоко выдохнула.

— Понимаешь… Я обидела человека. Очень дорогого мне человека. Человека, который очень многое для меня сделал. Не просто обидела. Я его предала.

Левке показалось, что ему в живот, внутрь, глубоко, воткнули что-то острое и шипастое и начали проворачивать. В одну сторону, в другую. Он даже вздохнуть не мог. Нет, третий раз — не гильотина. Дыба. Или чего там напридумывали веселые средневековые монахи?

Дина, откуда в тебе столько жестокости? Ты пришла ко мне говорить о Разине? Просить совета о том, как вернуться к нему? Это даже для дочки крутого продюсера перебор. В груди начало жечь, и Левка попробовал потихоньку выдохнуть. Даже дышалось через боль.

Он повернул голову. Дина, которая до этого смотрела на него, тут же отвела взгляд. И он отвел. Не мог на нее смотреть. А она продолжила.

— Поднимешь, так получилось, что… В общем этот человек… Так вышло, он не нарочно, он не хотел, у него просто не было выбора, понимаешь? — конечно, у Разина не было выбора! Он просто жертва обстоятельств. Как же хочется курить. Коньяку. И орать. На выдохе, что выплеснуть боль. Но Лев лишь кивнул, словно под каким-то гипнозом. И Дина снова заговорила: — Он был вынужден обмануть меня. Не желая мне зла. Можно сказать, это была ложь во благо, — тут Дина вдруг заторопилась, стала говорить быстрее. — А я… когда я узнала про обман… я наговорила ему кучу гадостей. Потом, когда он дал мне еще один шанс, пришел и все рассказал, все объяснил, даже прощения попросил — я наговорила ему еще больше гадостей, я оскорбила его, я посмеялась над ним… — Дина судорожно всхлипнула. — А он гордый. Он ушел. И теперь… Теперь я не знаю, как мне жить дальше. Я люблю его. Скажи, Лола, как мне его вернуть?

14.3

Последние слова Дина произнесла тихо, почти шепотом. Но они все равно гулким набатом звучали у Льва в голове.

Ложь во благо. Пришел, рассказал, объяснил, попросил прощения. Он гордый. Он ушел.

Так это что получается? Так это Дина не про Разина говорит? Это про Левку самого?!

Оба вскочили одновременно. У него за спиной дрогнул, но устоял вращающийся табурет. У нее зазвякали, но уцелели чашки и чайник на столе. А потом они бросились друг к другу.

Замерли. И долго-долго смотрели в глаза. Дина медленно протянула руку и стянула с его головы парик. Он медленно обнял ее лицо ладонями в черных кружевных перчатках.

А потом медленное время кончилось. И началось время стремительно притянувших мужскую шею женских рук, жадно прильнувших губ, тесного прикосновения тел.

Поцелуй-покаяние.

Поцелуй-прощение.

Поцелуй-признание.

Оторвались друг от друга. Отдышались.

— У тебя кошмарная помада.

— Супер-стойкая.

— Невкусная.

— Учту.

- И грудь мне твоя ужасно мешает.

— А мне твоя — нет.

Они рассмеялись одновременно. Левка повернулся боком и прижал голову Дины к своему плечу.

— Господи, о какой ерунде мы говорим…

— И правда, о ерунде, — Дина прижалась щекой к его плечу плотнее. — Я люблю тебя.

— А я тебя — очень.

Дина подняла голову и прижала палец к его губам. Молчала, смотрела.

— Я похож сейчас на пугало? — Левка попытался оттереть с уголка ее губ след помады. О том, как выглядит он сам, Лев старался не думать. Услышать признание в любви от любимой девушки, когда ты в гребанных пайетках, помаде и накладной груди — это только он так мог. А впрочем… Как все началось — так и завершилось. Так правильно, наверное. Полный круг.

— Я размазала всю твою косметику, — Дина провела пальцем по его скуле. — Тушь у тебя посыпалась.

— К черту ее, — счастливо вздохнул Лев, обнимая Дину крепче. — Сейчас все смою, переоденусь и свалим отсюда.

— Нет!

Он оторопело уставился на девушку. Но ответить Дина не успела, дверь открылась. Стоящий в дверях Кулик ошарашенно разглядывал представшую его глазам картину — его артист, без парика, с размазанным гримом, обнимающий девушку со следами той же алой помады на лице.

— А…гхм… извините… Лев Аркадьевич, там просто зал на ушах и… Ладно, — кашлянул, — я попозже… зайду.

— Левушка… — теперь Дина обхватила его лицо ладонями. — Ты должен туда вернуться. На сцену.

— Нет, — он помотал головой. — Все. К черту. Я все сказал.

— Ты же обещал выйти на бис.

— Концепция поменялась.

Дина смотрела на него, словно не верила, что он способен на такое упрямство.

— Ты не представляешь, что там творится в зале, — тихо произнесла она. — Ты просто не представляешь, что ты с ними сделал.

— Мне все равно. Ты рядом — это для меня главное. Я никуда от тебя не пойду.

Дина ткнулась носом ему в шею. Левка счастливо дышал ароматом ее волос. Какая сцена, какая Лола, какой бис? К нему вернулось счастье. И он просто не в состоянии сейчас выпустить его из рук.

— Послушай меня. Пожалуйста, — зашептала Дина ему в шею. — Пожалуйста, послушай. Ты должен все завершить.

— Я все завершил.

— Нет.

Лев смотрел на нее. Он не верил, что эта девушка способна на такое упрямство.

— Это не профессионально, — продолжала она.

— Мне плевать.

— В тебе сейчас говорят эмоции, — ее пальцы заскользили по его лицу. — Но потом ты пожалеешь, я знаю. Я не хочу ломать твою карьеру. Я не хочу, чтобы ты поступал неправильно только потому, что я не сообразила вовремя, как сама должна поступить.

— Дина…

— Послушай меня, умоляю! — она снова обхватила его лицо ладонями. — Ты должен сейчас сделать все правильно. Ты должен сделать то, что обещал. Я чувствую, что так надо, понимаешь? — приблизила своё лицо к его, так, что он перестал видеть что-либо, кроме ее темных настойчивых глаз. — Понимаешь?

— Нет, не понимаю.

- Тогда — поверь. Поверь мне, прошу. Сдлай то, что обещал. Так правильно, я чувствую!

Левка вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось стянуть с себя все эти женские тряпки, смыть грим, взять Дину за руку и уйти, не оглядываясь. Но в ее голосе была странная уверенность. И он заколебался. А Дина это почувствовала.

14.4

— Я сейчас уеду…

— Нет! — еще чего не хватало! — Я тебе никуда не отпущу!

— Так надо, мой хороший, — Дина уговаривает его как маленького. — Я буду тебе мешать. Если я буду в зале — я буду тебе мешать. Я знаю это.

— Я не отпущу тебя, — повторяет Лев упрямо. — Нет. Нет!

— Я никуда не денусь, золотой мой, — к уговорам присоединяются губы, и она покрывает легкими поцелуями лицо с потеками туши и следами помады на подбородке. — Никуда не денусь теперь, понимешь? Я твоя.

— Повтори.

— Я твоя, моя любимый Лев. Я твоя, — шепчет она между поцелуями. — И именно поэтому я должна сейчас уехать — чтобы ты смог сделать все правильно. Я поеду домой. И буду тебя ждать. Ты сделаешь то, что должен, и приедешь ко мне. А я буду тебя ждать. Столько, сколько потребуется. Два часа, три, четыре, всю ночь, весь день. Я. Буду. Тебя. Ждать.

Лев вздохнул. И сдался.

— Поцелуй меня.

И Дина поцеловала. Это был совсем другой поцелуй. Не робкий поцелуй влюбленной девушки. Не поцелуй только-только открывающей для себя подлинную чувственность юной женщины. Это был настоящий женский поцелуй. Которым она целует своего мужчину, провожая его на какое-то важное дело. Говорящий: «Все будет хорошо, ты со всем справишься, я тебя жду». И Левка сдался окончательно. И разжал руки.

На прощание Дина вырвала из блокнота листок, быстро начеркала на нем что-то, подошла и засунула его в вырез платья.

— Всегда мечтала запустить руку тебе в декольте, — хихикнула она. Увернулась от его рук. А потом обняла сама крепко. Шепнула на ухо. — Спой им на бис так, чтобы они все там умерли от восторга.

Стукнула дверь. В комнате остались только мужчина в чёрном с пайетками платье, аромат духов его любимой женщины и недопитый ими чай в чайнике.

Прекраснейший натюрморт, если знать, что с ним делать.

Лев Кузьменко знал.

Сунул руку в вырез платья, вытащил записку. Прочел. Улыбнулся. Через голову стянул таки треснувшее по шву платье, снял все остальное лишнее, натянул джинсы, вытер влажной салфеткой остатки грима с лица, сел на диван и с наслаждением допил остывший чай из носика чайника.

В дверь робко стукнули.

— Лев Аркадьевич? — раздался вопросительный голос Кулика из-за двери.

— Десять минут.

***

«Каракатица» сошла с ума. Свист, скандирование, вопли. Дополнительно нанятые на этот вечер сотрудники для обеспечения безопасности под командованием Гаврилова заняли позиции вокруг сцены, но публику это не смущало. Топот и гвалт нарастал. А сцена стояла пустая. Даже музыканты покинули ее от греха подальше.

Первым вернулся ударник — лысый брутальный бородач с тоннелями в ушах. Подошел к микрофону.

— Ща все будет, не ссыте, — низко хохотнул и прошел к своему месту за барабанной установкой.

Следом вернулись гитарист и клавишник. Но музыка не начиналась. Зал, было притихший, снова начал гудеть.

И тут свет погас — не только на сцене — во всем клубе. А потом загорелся ярко — но лишь на сцене. И в наступившей тишине к микрофону вышел человек.

Темноволосый, темноглазый. Среднего роста. Плечистый и крепкий. Синие джинсы, кроссовки, рукава голубой с красным клетчатой рубашки закатаны до локтя. Человек подошел к стойке, знакомым жестом положил на нее руку, опоясанную широким металлическим браслетом часов. И знакомым и одновременно незнакомым голосом произнес.

— Добрый вечер. Вы знаете, что эта самовлюбленная цаца по имени Лола никогда не выходит на бис. Сегодня — не исключение. Но я попробую ее заменить. Меня зовут Лев Кузьменко. Ну что, попоем?

Ответом ему стала гробовая тишина.

Ну а чего он ожидал? Публике нужна Лола. А ее нет. Она ушла. Совсем.

Лев вздохнул. Обернулся. Кивнул ударнику.

И вдруг в звенящей тишине раздался женский всхлип.

— Ой, мамочки, я сейчас описаюсь. Он и правда красавчик!

Человек у стойки микрофона улыбнулся. И улыбка эта осветила зал «Синей каракатицы» не хуже мощного прожектора.

Зарокотали барабаны, им вторили синтезатор и гитара.

Блеснули на запястье часы, когда человек на сцене взялся на стойку микрофона знакомым жестом. И знакомо-незнакомый бархатный голос поплыл над залом.

Концерт давно окончен

Но песня бесконечна

Пусть отключат на сцене

Мой давно уставший микрофон.

14.5

***

— Что ты натворил, а? — причитал Гаврилов. — Вот что ты натворил?!

Левка не отвечал. Точнее, он попробовал, но вышел лишь какой-то хрип.

— Сорвал-таки голос, — с упрямым злорадством констатировал Гавря. — Добвы*бывался! Марш на диван, пока не упал. Федор! — заорал в приоткрытую дверь.

— Да, коньяку хочу, — просипел Левка.

— Щас прямо! — рявкнул Гаврик. — Молоко тебе тёплое с медом и маслом, горе ты наше лукавое.

За дверью раздался какой-то шум, и Гаврилов спешно выскочил из гримерки. А Левка сполз по спинке дивана и прикрыл глаза. Но сначала посмотрел на часы.

Два часа. Два часа он пел на бис. Потом ещё почти час — общался с публикой, вопреки собственной же договорённости с Яном. Да те договорённости касались Лолы.

А после концерта публика рвала на клочки и сувениры именно его. Льва Кузьменко. Он с кем-то разговаривал, ему что-то рассказывали, он кому-то расписывался на салфетках и подставках для пива, фотографировался, обменивался контактами. И это никак не желало заканчиваться, пока его практически за шиворот не уволок из зала Гаврилов.

— Пей!

Лев открыл глаза. Перед носом его красовалась большая белая кружка. Лев взял ее в руки и принялся осторожно пить мелкими глотками.

Амброзия. Теплое, сладкое, мягко обволакивает горло. Он даже глаза прикрыл от удовольствия.

— Ты мне одно скажи — про Ванинский порт ты откуда песню знаешь?

— А я знаю? — Левка лениво открыл один глаз.

— Ну пел же!

Да чего он только в этот вечер не пел. В ход шло все — и эстрада, и шансон, и народные песни. На два голоса, на три, целыми компаниями. Гаврилов сошел с ума, стаскивая людей со сцены. И если писающихся от восторга дамочек было легко скинуть, то серьезных дяденек, просивших спеть про столицу Колымского края, спровадить было не так-то просто. Но больше всего проблем доставили шустрые столичные блоггеры — те нутром чуяли жареное, то на чем можно завтра взорвать инстаграм. Если успеть.

Наверное, как-нибудь потом память отдаст из своих тайников все, что происходило в эти три часа. Но сейчас Лев не помнил ничего, не знал ничего и ничего не чувствовал. Кроме того, что теплое молоко с медом и сливочным маслом мягко течет по горлу.

— У тебя котлеты никакой нет? — Левка потихоньку возвращался к жизни. К нему стал возвращаться голос. И лютый, практически волчий голод.

— Полные карманы котлет! — махнул на него рукой Гаврик. — Сейчас кликну дядьФедора, чтоб он тебе какой-нибудь бутерброд сообразил.

Спустя пять минут Лев уминал за обе щеки сэндвич с курицей, запивая его уже чаем — но тоже с медом. Ел и не знал, что где-то там, в цифровом мире, происходит революция. Рождается миф. Миф в его честь. Постятся фото и видео, пишутся посты, придумываются и раздаются хэштеги, ставятся лайки, делаются репосты. Создается легенда. И наутро он проснется знаменитым. По-настоящему.

Но он сейчас этого не знал и с аппетитом уминал сэндвич с курицей, запивая его теплым чаем.

14.6

***

— Ну все, я поехал, — Левка встал с дивана. И качнулся.

— Щас прямо, поехал. Полетел. Орел! — в голосе Гаври слышались какие-то интонации, каких раньше не было. Ну собственно, они теперь друг другу никто, Лев больше не звезда «Синей каракатицы» и Гаврилову не указ.

— Доползу как-нибудь.

— С закрытыми глазами? — хмыкнул Гаврилов. — Ты ж заснешь за рулем.

— Не засну.

— Ай, не переспоришь тебя! — махнул на него рукой Гавря. — У тебя вещи какие-нибудь есть, кроме этого гроба? — ткнул пальцем в футляр с аккордеоном. — Шмотки забирать будешь?

Лев непонимающе смотрел на секьюрити. Состояние сытости окончательно окутало его коконом отупения.

— Чего глазами хлопаешь? — буркнул Гаврилов. — Я тебя домой отвезу. Ты же едва живой, а инструмент свой и поднять-то не сможешь. Шмотки, спрашиваю, брать будешь? Или оставишь Яну на долгую память?

— Не, заберу, — Лев тряхнул головой в попытках согнать сонное оцепенение. — Нельзя ничего оставлять, если не хочешь вернуться. Я не хочу. И… спасибо.

— Давай собирать, — Гавря кинул ему пакет.

***

— Только меня не домой, — Левка щелкнул ремнем безопасности.

— Да мне один хрен, ты адрес скажи, — Гаврилов сдавал задним ходом, выруливая с парковки. — Чай не слепой и не глухой, соображаю, к кому ты «не домой» едешь.

Левка улыбнулся. Действительно, секрет — так себе. И назвал адрес.

Машина летела по пустым и уже почти предутренним улицам Москвы — впрочем, темным. Не доехал бы он сам — Левка это вдруг понял. Спасибо Гаврику, реально выручил. И в руках сил нет, и инструмент бы не дотащил. Зачем он такой едва живой Дине?

А нужен. Точно знал. Нужен любой. И ждет его любого. Улыбнулся, достал телефон.

Лев: Ждешь?

Дина: Жду.

Лев: Еду.

Убрал телефон, достал из кармана рубашки записку.

Ты самый лучший. Люблю. Жду.

— Здесь направо или налево? — Гавря притормозил перед перекрестком с мигающим желтым светофором.

— Налево вроде, — Левка, гася мечтательную улыбку, убрал записку обратно в нагрудный карман. К сердцу. Где она была с ним последние три часа. — Навигатор бы включил, — неожиданно и смачно зевнул.

— Ни хрена они не знают, эти ваши навигаторы, — пробурчал Гаврик, поворачивая налево. И тихонько забасил себе под нос: — Лежал впереди Магадан, столица Колымского края…

Голос у Гаври оказался неожиданно приятным, мелодия простенькая, он почти не врал. И под это арестантское мурлыканье Левка таки отрубился.

***

— Даже не спорь! — Гврик вытаскивал, пыхтя, с заднего сиденья футляр с аккордеоном, пока Лев стоял и зевал, ежась на ночном ветру. — До квартиры доведу, хозяйке на руки сдам — и тогда уеду. А то, может, ты в лифте заснешь!

— Третий этаж, какой лифт?

— Чего, не пойдет на третий этаж лифт, что ли? — Гавря деловито запер машину, сунул ключи Левке в карман рубашки. — На себе, чтоль, тащить этот гроб?

— Ходит, наверное, но я всегда пешком.

Лифт на третий этаж их милостиво поднял.

— Ну вот я и на месте, — Лев протянул руку Гавре. — Спасибо за все. Правда, выручил. Телефон мой у тебя есть, не пропадай.

— Да погодь ты прощаться! — отмахнулся Гаврилов. — Иди, в дверь стукни, я бандуру твою помогу дотащить.

— Да я сам…

— Иди, говорю, в дверь стукни, — упрямо повторил Гаврилов. — Я тут в стороне постою, пока вы там… это… ну… здороваться будете. А потом имущество твое занесу — и все, исчезну.

— Ладно, — Левка не стал спорить. Мысль о том, что сейчас увидит Дину, что обнимет ее — разогнала сонный морок с сознания. И он подошёл и тихонько постучал в дверь.

Открыли ему сразу. Только за дверью стояла не Дина.

С той стороны порога прямо Левке в переносицу смотрело дуло пистолета.