Глава 13

Глава 13

В просторном светлом кабинете нотариуса висит гнетущая атмосфера. Напряжение столь ощутимо, что его, кажется, можно даже потрогать. Стоит лишь протянуть руку, сделать щипковое движением пальцами – и отхватишь сгусток колючей вибрирующей энергии. Она витает в воздухе, забивается в ноздри и проникает внутрь через поры.

Осторожно скашиваю глаза на Тимура, который сидит чуть поодаль, и снова испытываю приступ острого разочарования. Он так и не посмотрел в мою сторону. Ни разу. Просто вошел в кабинет, кинул в воздух обезличенное «здравствуйте» и уселся на дальний стул у окна. Если бы я не знала, что Алаев заранее осведомлен о моем присутствии, то подумала бы, что он попросту меня не заметил.

Стискиваю зубы и вновь устремляю взгляд на огромный герб, висящий на стене. Минуты ожидания, словно в издевку, тянутся мучительно долго, и я невольно начинаю барабанить пальцами по колену. Хочется поскорее закончить с формальностями и вновь спрятаться от мира в своей комнате. Именно так я провела время, минувшее со дня смерти Анвара Эльдаровича: под пледом, в печали и самобичевании.

Нотариус, сухенький мужчина с крючковатым носом и лысеющим затылком, пробегается взором по лицам присутствующих и негромко интересуется:

– Все на месте?

– Кажется, да, – отвечает кто-то.

Когда я шла на оглашение завещания, то думала, что тут будут только самые близкие: Тимур, мама и я. Но по факту собравшихся на удивление много. В основном мужчины и женщины в деловых костюмах, среди которых я вижу одно-единственное знакомое лицо: Валентину Андреевну, директрису благотворительного фонда «Жизнь, культура и спорт».

– Что ж, тогда начнем, – изрекает нотариус.

Он с торжественным видом вскрывает плотный черный конверт и зачитывает вслух завещание, которое оказывается довольно длинным. Если абстрагироваться от юридической казуистики, суть документа сводится как раз к тому, что Анвар Эльдарович поведал мне еще при жизни.

Активы делятся между Тимуром, мамой и мной. Родительница получает дом, несколько квартир в России и за рубежом, деньги, пакет акций с хорошим дивидентным доходом и прочие гарантии безбедной жизни. Нам с Тимуром тоже достаются различные плюшки в виде движимого и недвижимого имущества, но главным пунктом завещания становится тот, согласно которому покойный передает нам доли в своих бизнесах и возлагает на нас управленческие функции.

Когда нотариус доходит до этого момента завещания, по залу расползается недовольный гомон. Оглядываюсь по сторонам и с изумлением обнаруживаю, что те самые мужчины и женщины в деловых костюмах вполне себе открыто выказывают недовольство: кто-то хмурится, кто-то демонстративно закатывает глаза, кто-то довольно громко перешептывается.

– Прошу тишины, – слегка повысив голос, нотариус окидывает присутствующих строгим взглядом и, убедившись, что безмолвие восстановлено, продолжает зачитывать документ.

Затравленно вжимаюсь в спинку стула, исподтишка рассматривая всех этих людей. Кто они, черт возьми, такие? И почему позволяют себе с таким пренебрежением относиться к последней воле покойного?

Если честно, сейчас бы мне не помешал ободряющий взгляд Тимура. Хотя бы один. Ведь буча поднялась, когда в завещании прозвучали наши с ним имена. Но Алаев, как всегда, эмоционально недоступен. Я бы была рада, если б он поделился со мной хотя бы частичкой своего пуленепробиваемого спокойствия, но, увы, ему до меня и дела нет. Он глядит строго перед собой и никак не реагирует на происходящее.

Обширная коллекция картин Анвара Эльдаровича достается известной московской галерее, внушительную сумму денег наследует фонд, забота о котором, согласно так называемому завещательному возложению, становится моей обязанностью. Яхта, припаркованная где-то в Италии, отходит некому Бессонову Юрию Александровичу, имя которого я никогда не слышала прежде.

Нотариус все говорит и говорит, а у меня потихоньку начинает пухнуть мозг. Информации так много, и она такая серьезная, что я чувствую себя Алисой, попавшей в Зазеркалье. Ничего толком не понимаю, и мне дико страшно. Это ведь не шутки – тут миллиарды на кону. Как мне справиться с такой колоссальной ответственностью?

Завещание наконец заканчивается, и на несколько секунд помещением овладевает звенящая тишина. А затем с заднего ряда поднимается какой-то грузный мужчина с выпирающим животом и запальчиво произносит:

– Алаев не имел права назначать своего сына директором. Тимур Анварович никогда не состоял в совете директоров и не имел отношения к компании.

– Такова воля покойного, – нотариус пожимает плечами. – Завещание составлено по всем правовым нормам.

– Плевать я хотел на ваши нормы, – огрызается тот. – Воля покойного будет обжалована в суде. Так и знайте.

– А при чем тут эта Валерия Грановская? – вмешивается красногубая блондинка лет сорока. – Она ведь Алаеву даже не дочь! Разве это законно, что ей переходит контрольный пакет акций?

– Все, что прописано в завещании, на сто процентов законно, – сохраняя безмятежность, отвечает нотариус.

Снова поднимается волна возмущения. На этот раз куда более громкая и эмоциональная. Люди кричат, бранятся, вскакивают с мест и, окружив нотариуса, пытаются доказать ему свою правоту.

Широко распахнув глаза, смотрю на это буйство человеческой алчности, и отчаянно мечтаю сделаться невидимкой. Исчезнуть, раствориться. Что угодно – лишь бы не участвовать в этом безумии!

Неужели это все из-за денег? Из-за власти, которую они даруют?

Столь жесткого морального прессинга я не испытывала никогда. Такое чувство, что все эти люди меня ненавидят! Мое имя то и дело всплывает в их разговорах, и им совершенно плевать, что я слышу каждое произнесенное ими слово.

«Да кто такая эта Грановская?! Я ее засужу!», «А что, если она решит все распродать?! Как обеспечить сохранность компании?», «Да они же малолетки, разве можно доверять серьезный бизнес детям?».

И все в таком духе.

Поворачиваюсь к маме и понимаю, что она находится в не меньшем шоке, чем я. Испуганно теребит ремешок сумки и с ужасом взирает на всех этих взбесившихся от жадности людей.

Бедная. Она тоже не подозревала, что мир большого бизнеса так суров и бесчеловечен. Мы с ней, как две невинные рыбки, брошенные в бассейн к кровожадным акулам, – совершенно дезориентированы и предчувствуем скорую гибель. Если не физическую, то моральную – точно.

Снова гляжу на Тимура, который, не проронив ни слова, поднимается с места и шествует на выход. Он держится так, будто вся эта нравственная грязь к нему не липнет. Будто он не слышит озлобленных выкриков и оскорбительных фраз.

Возможно, он знал, что так будет. А возможно, за годы в собственном бизнесе просто отрастил толстую кожу.

Вскакиваю на ноги и несусь за ним следом. Без понятия, что собираюсь сказать или сделать. Сейчас мне очевидно только одно: если он уйдет, эти хищники меня на куски разорвут.

– Тимур! Постой, пожалуйста!

Он притормаживает у лестницы. Лениво, будто нехотя. Оборачивается и проходится по мне прохладным взглядом. Наверное, очень удобно смотреть на мир с высоты почти двухметрового роста: люди вокруг кажутся маленькими и ничтожными… По крайней мере, создается впечатление, что именно об этом Тимур сейчас и думает.

С момента нашей роковой ночи прошло уже несколько дней, а мы так и не нашли в себе силы поговорить. Вернее – сил не нашла я, а Тимур, вероятно, просто не захотел. Ведь расстались мы, мягко говоря, не на дружеской ноте. И всему виной моя истерика.

Человеку с синдромом отличника, коим с детства страдаю я, очень непросто признавать собственные несовершенства. А рядом с Алаевым я не просто раз за разом падаю с воображаемого пьедестала «идеальности», но и постоянно чувствую себя фальшивкой. В его присутствии прежняя жизнь, которую я так тщательно выстраивала, кажется пустой и какой-то бессмысленной.

Швейцария, Лиам, стажировка в страховой компании – это правда то, чего я хотела? Или лишь способ спастись от стихийных чувств? Попытка взять под контроль судьбу?

Ответов на эти вопросы у меня не было, поэтому я трусливо сбежала из его квартиры. Не преминув закатить скандал и упрекнуть Тимура в неверности. Стыдно ли мне? Если честно, очень. Несколько дней я проревела в подушку, стремясь отыскать в израненной душе смелость быть собой. Но смелости по-прежнему нет. Есть лишь дикое волнение и страх вновь погрязнуть в ошибках.

– Ты уже уходишь? – спрашиваю я, тщетно пытаясь нормализовать сбившееся дыхание.

– Как видишь, – отвечает сухо.

– Все эти люди… Кто они такие?

– Бизнес-партнеры отца. Приятные личности, не так ли? – на губах Тимура проступает саркастичная усмешка.

– Не то слово, – ежусь. – Я даже боюсь туда возвращаться. Такое чувство, что они меня заживо сгрызут.

– Они тебя не тронут. Собаки лают – караван идет, слышала о таком? – Алаев ловит мой мечущийся взгляд и слегка щурится. – Лера, прекрати дрожать. Они не должны видеть твою слабость.

– Как мне не дрожать? – всплескиваю руками. – Ты слышал, что они о нас с тобой говорили?!

– Слышал, – на фоне моей прогрессирующей паники, невозмутимость Тимура кажется поистине фантастической. – И, поверь, это еще цветочки. Ягодки пойдут, когда они потащатся со своими жалобами в суд и к желтой прессе.

– К прессе? – я чувствую, что мои глаза от ужаса вылезают из орбит.

– Ну а ты что хотела? В реалиях большого бизнеса без грязных статеек никак.

Тимур глядит на меня испытующе, а я ощущаю, что вот-вот расплачусь. Не спросив согласия, меня швырнули в жестокий агрессивный мир и не выдали инструкции по выживанию. Как мне не потонуть в зыбкой трясине интриг, заговоров и корысти?

– Тимур, – я делаю шаг к Алаеву, сокращая расстояние между нами. – Умоляю, скажи, что ты вступишь в наследство. Что не бросишь меня тут одну.

Задрав голову, я смотрю ему в лицо. Тимур – моя спасительная соломинка, и без него я непременно пойду ко дну. Хочется вцепиться в лацканы его пиджака и прижаться щекой к широкой груди, но я, само собой, сдерживаюсь. Во мне просто говорит волнение. И страх перед неизвестным будущим.

– Я уже все решил, Лера. И озвучил тебе свое решение.

Вот же упертый!

– Нет. Ты не можешь так поступить. Не можешь! Анвар Эльдаровчич хотел, чтобы ты возглавил его бизнес! Ты должен уважать его волю! – сделав паузу, я сглатываю и понижаю голос. – Тимур, пожалуйста. Я без тебя не справлюсь. Они меня напополам сломают.

– Не сломают. Закон на твоей стороне. И ты гораздо сильнее, чем думаешь.

– Что это значит? – в и носу свербит, а на глаза наворачиваются слезы. – Ты все-таки отказываешься от доли?

Алаев молчит, и я, воспользовавшись его секундной заминкой, предпринимаю решительный шаг. Подступаю еще ближе и, встав на носочки, кладу ладони ему на плечи.

– Тимур, скажи честно, ты не хочешь вступать в наследство из-за меня?

– Что за глупости? – он хмурится. – Конечно, нет. Я…

– Если это так, я отойду в сторону, – торопливо продолжаю, не дав ему закончить мысль. – Сама напишу отказ и исчезну из твоей жизни навсегда. Бизнес Анвара Эльдаровича при любом раскладе должен быть твоим. Во-первых, ты его сын. Во-вторых, у тебя гораздо больше опыта в предпринимательстве. А я… Я просто запорю все к чертям собачьим, и эти гиены, – кивком головы указываю на кабинет нотариуса, откуда по-прежнему доносится недовольный шум, – растащат все, что твои родители создавали упорным трудом.

Алаев не торопится с ответом, но в его взгляде читается нечто новое: сомнение. Да, черт подери, мне удалось заронить это зерно ему в голову. Теперь он уже не так уверен в своем решении и, возможно, снова взвесит все «за» и «против»…

– Лера! – стоя на пороге кабинета, меня окликает мать. Выглядит она едва ли лучше, чем я. Такая же бледная и напуганная. – Нам там нужно подписи поставить…

– Иду, – киваю я и, вновь повернувшись к Тимуру, говорю напоследок. – Не бросай меня. Ты мне очень нужен.

А затем срываюсь с места и иду к матери. Она там без меня, наверное, чуть сознание не потеряла.

Заходим в кабинет, и десятки злых глаз пиявками впиваются в нас. Клянусь, если бы взглядом можно было убивать, мы с мамой уже давно упали бы замертво.

Как там сказал Тимур? Собаки лают – караван идет? Что ж, надо попробовать.

Повыше задрав голову и расправив плечи, приближаюсь к столу нотариуса. Он разъясняет мне формальности и просит поставить подпись в указанных местах. Делаю, как велено, а затем отваживаюсь посмотреть в лица собравшимся. Они раздраженные и негодующие, но иного я и не ждала.

Подхватив сумочку, иду на выход, и в этот самый момент под руку меня подхватывает Валентина Андреевна, директриса фонда. Она, пожалуй, единственная, кто все это время держался скромно и не брызгал слюной в мою сторону.

– Валерия Романовна, мне очень жаль, что так вышло, – извиняющимся тоном шепчет она. – Не понимаю, чего это люди с ума посходили…

Очевидно, она, как и мы с мамой, не подозревала, что тут развернется настоящая грызня.

– Не берите в голову, Валентина Андреевна, – как можно непринужденней бросаю я. – Вы, кстати, с мамой моей знакомы?

Женщины тепло приветствуют друг друга, и мы вместе покидаем здание.

Первый этап испытаний позади, но расслабляться рано. То ли еще будет, как говорится. Война только началась.