Глава 23

Глава 23

– Танец – это полет души. Ее величие. Танцующий человек находится как бы вне себя самого. Он лучше, красивее, чище. Почувствуйте это, ощутите. Не глазами – сердцем, – негромко вещает Бессонов.

Мы находимся на заднем дворе. Сидим в плетеных креслах неподалеку от огромного, почти двухметрового костра и наблюдаем за странным, но магически чарующим действом, которое разворачивается прямо перед нами.

Играет шаманская музыка. В ней слышатся отзвуки дикой природы: крики птиц, шелест травы, шум горного ручья. А еще барабанный стук. Ритмичный. Нарастающий. Накаляющий атмосферу и будоражащий что-то внутри.

На импровизированной сцене семь артистов. Они облачены в диковинные костюмы из меха, кожи и ярких тканей. На их головах – венцы из перьев, а лица скрыты за удивительно натуралистичными масками животных.

Их перфоманс – не танцевальная постановка в чистом виде. Это нечто большее. Художественный спектакль с четко прослеживаемой сюжетной линией и безумно красивой хореографией. Самобытный, аутентичный, погружающий в легкий транс.

Будучи здесь, за сотни километров от привычной цивилизации, и глядя на буйное проявление человеческого таланта, я погружаюсь в свое природное естество. Остро и, наверное, впервые осознаю себя частичкой вселенского бытия. Песчинкой в нескончаемом жизненном потоке.

И мне вдруг делается так спокойно и хорошо. Так светло и беспечно, что я ненадолго закрываю глаза и действительно вижу происходящее сердцем.

Там, на сцене, царят доброта и жестокость. Справедливость и беззаконие. Текут слезы, и пенится кровь. Рождаются дети. Рушатся города. Истинное подменяется ложным. Возводятся в культ люди и события. Цветет гордыня. И, как всегда, в конечном итоге единственной возможностью спасения грешной души становится любовь.

Все, как в жизни. Настолько реалистично, что аж страшно. Мир восхитительно красив и вместе с тем вопиюще уродлив. И одно невозможно без другого.

Ведь если не знаешь, как выглядит тьма, вряд ли сможешь распознать свет.

Распахиваю глаза и, повернув голову, смотрю на Тимура. Он тоже растворен в моменте. Дышит медленно и ровно. Мышцы тела расслаблены. Лицо безмятежно.

Мне хочется дотянуться и взять его за руку. Подушечками пальцев почувствовать бархат его кожи, прощупать бьющийся на запястье пульс. И сейчас, впервые с момента возвращения в Россию, я не ругаю себя за это желание. Я позволяю ему быть и жить в моем сердце.

Если так мечтается, то пускай. Не всегда и не все нужно контролировать.

Шоу заканчивается, и музыка стихает. В воздухе повисает тишина, которую несколько долгих мгновений никто не решается нарушить. А потом Бессонов поднимается с места и разражается громкими аплодисментами. Мы вторим ему. Хлопаем активно и искренне, не жалея ладоней.

Артисты стягивают звериные маски, за которыми обнаруживаются самые обыкновенные человеческие лица. Молодые и красивые. С широкими улыбками и блестящими глазами.

– Браво, мои дорогие! Браво! – Бессонов по очереди обнимает каждого танцора. – Восхитительно! Великолепно! Шедеврально! До глубины души пробрало!

– Спасибо, Юрий Александрович! – отзывается высокий скуластый парень, на котором во время шоу красовалась медвежья личина. – Для такой благодарной публики работать – одно удовольствие.

– Друзья мои, Лера и Тимур, – Бессонов оглядывается нас. – Это ансамбль «Этника». Скажите, они бесподобны?

– Не то слово, – я поднимаюсь с кресла и приближаюсь. – У меня до сих пор сердце, как бешеное, колотится.

– Прочувствовала, да? – радуется Юрий Александрович.

– Да, – отвечаю честно. – Даже не ожидала, что так много эмоций будет…

– А в этом и есть магия, милая! Самое настоящее волшебство!

Вдохновенный Бессонов подхватывает за талию проходящую мимо рыжеволосую танцовщицу и, отчаянно жестикулируя, принимается что-то ей рассказывать. А я тем временем вовлекаюсь в разговор с тем самым артистом в медвежьей маске по имени Иван.

Оказывается, ребята из ансамбля живут в Москве и учатся в ГИТИСе. Кто-то на актера, кто-то на хореографа. А к Бессонову приезжают выступать время от времени, потому что он является истинным ценителем искусства и, как признался Иван, щедро платит.

Слушая про насыщенную жизнь студентов-театралов, я исподтишка наблюдаю за Алаевым. Он наслаждается вечером в компании Имани, которая теперь наряжена в легкое льняное платье до пят. При взгляде на них, мило беседующих и изредка смеющихся, внутри меня что-то болезненно нарывает, но я стараюсь не давать этому темному чувству волю.

Мне действительно пора взрослеть.

Через полчаса к нам спускается Аннушка и приглашает всех к столу. Ужин проходит шумно, весело. С большим количеством тостов и теплых речей. В качестве основного блюда подают утку, фаршированную яблоками, а в качестве десерта – мед в сотах.

Бессонов угощает гостей медовухой и вишневым самогоном, но сам пьет очень и очень мало. Мы с Тимуром тоже не налегаем на алкоголь. Понимаем, что мы тут не в отпуске, а в первую очередь по делу. Весь вечер неспешно цедим по одной-единственной рюмке.

Имани, по обыкновению сидящая рядом с Бессоновым, невозможно ласкова по отношению к нему. То волосы его погладит, то бороду любовно пощиплет, то на ухо что-то шепнет. Главное качество этой мулатки, несомненно, женственность. Она очень тактильная и невероятно нежная. И к окружающим относится с душевной теплотой. Не только к Тимуру… Но и к театралам, и ко мне.

Периодически я ловлю ее спокойные улыбки и отвечаю тем же. Сейчас мне даже немного стыдно, что я приревновала Алаева к ней. Это же абсурд! Имани так беззаветно увлечена Бессоновым... Как я могла углядеть в ее дружеском участии дурной подтекст?

Все-таки не зря говорят, что мир – это зеркало. То, что мы видим в других, – не более чем наше отражение.

В десятом часу вечера Юрий Александрович подходит ко мне и негромко произносит:

– Жду вас с Тимуром завтра у себя в кабинете. Сразу после завтрака. И желательно – со всеми необходимыми бумагами.

– С какими еще бумагами? – ошалело хлопаю глазами.

Неужели Бессонов догадался, зачем мы здесь? Ведь мы еще ничего не говорили…

– С теми самыми, которые, вероятно, лежат у тебя в чемодане, – я пораженно распахиваю рот, а он продолжает. – Полно удивляться, Лерочка. Я, может, и чудак, но точно не глупец. Прекрасно понимаю, что вы не просто так ко мне пожаловали, – улыбается и лукаво подмигивает. – Я дам вам возможность высказаться, но на тех же правах, что и всем остальным. Так что заранее ничего не обещаю.

Ну какой же проницательный мужчина! Мы с Тимуром весь день ищем подходящий момент для делового разговора, а у Бессонова, оказывается, все заранее схвачено.

– О большем и не прошу! – выпаливаю на одном дыхании, чувствуя прилив сил. – Спасибо, Юрий Александрович!

– Не за что, Лерочка. Пока не за что.

Кручу головой в поисках Алаева. Он стоит у распахнутого окна и неторопливо выдыхает клубы дыма в сумеречную даль.

– Я думала, ты теперь не куришь, – говорю я, становясь рядом.

– Так и есть. Бросил пару лет назад.

– Но сегодня что-то пошло не так, – выдаю шутливо.

Тимур на мой подкол никак не реагирует. Затягивается. Плотно обхватывает твердыми губами фильтр и, немного сощурившись, выпускает изо рта тонкую белесую струйку. Красиво. Почти художественно. Впору хватать кисти и сохранять на холсте.

– Ко мне Юрий Александрович подходил, – помолчав, вновь подаю голос. – Сказал, что будет ждать нас утром, после завтрака. Он как-то догадался, что мы хотим поговорить о делах.

– Да, мне он то же самое сказал, – кивает Тимур.

Не могу не заметить, что он не настроен на разговор. Отвечает односложно и скупо. Неужели до сих пор злится?

– Что ж… Я, пожалуй, пойду спать. Завтра нужно быть во всеоружии.

– Угу, – отвечает равнодушно. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Хочется, чтобы он тоже пошел наверх. Чтобы покинул этот шумный зал, где громко хохочут и стреляют глазами девочки-театралки. Аж до ломоты в костях хочется…

Однако, как бы я ни жаждала спрятать Алаева от постороннего внимания, это, увы, не в моих силах. Он не мой мужчина, и не мне решать, с кем ему общаться и когда ложиться в постель.

Это неприятно, но объективно.

Поэтому мне ничего не остается, кроме как окинуть его тоскливым взглядом на прощание и молча побрести на второй этаж.