Глава 57

Свет. Ослепительный, яркий. Даже противно. Во рту настоящая пустыня. В башке пустота.

Это все? Конец?

Я ждал большего.

Противный писк приборов. Открываю глаза. Разлепляю веки и фокусирую взгляд. Вижу себя. Только как будто старше.

Ну и мерзкая же рожа. Я серьезно сдал. Зарос щетиной. Осунулся. И главное — почему я наряжен в дебильный костюм?

— Привет, сын, — это не мой голос.

Черт. Да и рожа не моя. Если приглядеться, все становится понятно.

Я сдох и попал в ад. Вот и дьявол собственной персоной. Выбрал самое мерзкое из своих обличий. Прикид моего отца. Знает толк в извращениях, разбирается в экзекуциях.

Морщусь, пробую подняться. А в пекле комфортные койки. Мягко стелют, спать удобно.

— Никита, ты что? — восклицает совсем другой голос, прохладные ладони опускаются на мои плечи, возвращают в лежачее положение. — Даже не думай!

— Игла, — улыбаюсь.

— Что? — голубые глаза подсвечены тревогой. — Как ты? Позвать врача?

— Почему ты здесь? — спрашиваю.

— А где мне еще быть? — поражается.

— В раю, — перехватываю ее ладонь и к губам прижимаю.

— Мой рай там, где ты, — выдает тихо, склоняется и целует мою ладонь. — Господи, Ник, если бы ты… если бы… я и представлять не хочу. Бросился под пули как безумный.

— Стоп, — усмехаюсь. — Так я живой?

— Боже, конечно, — выдает моментально. — А как же еще?

— Ну я сомневался, — хмыкаю. — Темнота. Потом яркий свет. Папаша меня на пороге преисподней встречает. Все сходилось идеально. Ад как есть.

— Дурак, — бросает осуждающе. — Чтоб я такого от тебя больше не слышала.

— Какого? — пальцы наши переплетаю. — Что мой папаша дьявол? Так он сам прется от таких сравнений. Да, папуля?

— Про смерть, — обрывает она холодно. — Никогда не шути на эту тему. Я тебе не разрешаю умирать, значит, ты никогда не умрешь. Вопрос закрыт.

— Обалдеть, — не могу в ее глаза насмотреться.

Тону в них. Утекаю. Растворяюсь.

Круто. Наверное, стоило оказаться на краю, просто чтобы после такого опыта ощущать жизнь острее.

— Я нашел Гурама, — говорит отец.

Приходится перевести взгляд.

Проклятье. Злобы не чувствую. Гнев ушел. Ярость схлынула. Видно, не все чувства ко мне вернулись. Подождать надо. А пока что Багров не раздражает и не бесит.

Дьявол. Да я даже рад его увидеть. Часть привычного мира. Пусть и не самая приятная. Но внутри отзывается. Любому дерьму рад после такой густой темноты. Сколько же я прохлаждался на больничной койке? Пару дней? Неделю? Ощущение, будто больше.

— Ясно, — усмехаюсь, делаю единственный разумный вывод: — Полагаю, мне там уже ничего не осталось.

— Прости, — мрачнеет. — Я не смог себя сдержать. Если честно, я даже не пытался. Поэтому теперь мстить некому. Все мертвы. И родня Гурама, и его шакалы, и те гребаные цыгане, которых он нанял.

Серьезно? Я не ослышался?

Мой отец произнес «прости». Извинился. Охренеть. Просто исторический момент. Надо дату записать.

— Какой сегодня день? — спрашиваю. — Сколько я здесь провалялся?

Они переглядываются. Ирина и Багров. Не говорят ни слова, но смотрят друг на друга так, будто и без лишних фраз отлично понимают смысл.

Поразительное единение. Напрягает. Папаша выглядит не в меру милым и добродушным. Ира совсем не производит впечатление испуганного и затравленного зверька. Похоже, эти двое наладили контакт.

Когда успели?

— Два месяца, — выдает Льдинка. — И три недели. Четыре дня. Пятнадцать часов. Господи, я считала каждую минуту.

— Два, — осекаюсь. — Три… почти три месяца в отключке?

— Ты был между жизнью и смертью, — продолжает тихо. — Даже страшно говорить, сколько пуль в тебя попало. Врачи не верили, что ты выживешь, что сможешь восстановиться и быть прежним. Никто не верил. Только я и… твой отец. Мы знали, ты справишься.

— Черт, — морщусь. — Это долго.

Двигаю ногами. Шевелю пальцами. Проверяю, как бы чего не отнялось.

— Ник, пожалуйста, осторожнее, — она поглаживает мою руку. — Никаких резких движений. Ты еще успеешь восстановиться. Сейчас нужно отдохнуть, сохранять покой.

— Я отдыхал достаточно, — отмахиваюсь. — Пора валить отсюда.

— Нет, нет, — бормочет сдавленно. — Рано. Ты что?

— Устал я тут дрыхнуть, — кривлюсь. — Как овощ на грядке валяюсь. Хватит. Надо бы пройтись.

Отец помогает ей меня удержать. Возвращает обратно в постель.

Дерьмово. Пока не могу толком сопротивляться. Кости как будто мягкие, текут и плывут, мышцы ослабели. Тело бунтует, отказывается подчиняться. Ну ничего, еще разберусь.

Первая попытка не прокатила. Но будет же и вторая. Третья, если понадобится.

— Никита, не смей рисковать своим здоровьем, — строго произносит отец. — Ты должен быть сильным, но сейчас разумнее отдохнуть. Иначе кто будет управлять моей империей, когда на покой уйду? И главное — кто о твоей женщине позаботится?

Он назвал ее так. Багров назвал ее так. Признал. Открыто. Не под пытками.

Твоя женщина.

Да. Дьявол. Моя.

— Пожалуйста, полежи, — с нажимом заявляет Ира. — Ты перенес огромное количество операций, почти не приходил в сознание, а если и приходил, то ничего не понимал, не осознавал окружающий мир.

— Я ни черта про эти месяцы не помню, — выдаю честно. — Темень.

— Вот поэтому будь особенно осторожен, — увещевает дальше. — Прошу, позволь организму полностью восстановиться. Ты еще успеешь потренироваться. Не переживай.

Ладно. Повременю с разминкой. Радует, что ничего не отнялось. Руками и ногами двигать могу, значит, прежняя сила вернется. Скоро проверю.

— Я позже загляну, — чеканит отец, разворачивается в сторону выхода из палаты. — Надо звонок сделать.5ebdbc

— Ваш звонок подождет, — уверенно замечает Льдинка.

Ничего себе. Но еще круче то, что Багров реально останавливается и замирает, как будто в нерешительности застывает. Офанареть.

— Я хочу сообщить Никите важную новость, — прибавляет она с улыбкой. — Думаю, вам тоже стоит здесь немного задержаться. Мы же теперь одна семья.

— А он что, — отец запинается. — Еще не понял? Ну… не заметил?

— Нет, — отрицательно мотает головой. — Ник только пришел в себя. Необходимо время. Я совершенно точно знаю, он понятия не имеет о чем мы сейчас говорим.

— Точно подмечено, — отрезаю я. — Про какую новость речь?

Ира крепко сжимает мое запястье, отводит в сторону и кладет ладонь на свой живот. Не сразу осознаю происшедшее. Мозг работает непривычно медленно. Конкретно тормозит. Сперва думаю, она просто сильно поправилась, набрала вес, но…

Такой упругий живот. Округлый. Крупный.

— Я беременна, Ник, — говорит моя девочка. — Я ношу твое дитя. Поэтому сейчас самый лучший момент для примирения. Постарайся принять своего отца, ведь ты сам скоро станешь отцом.

— Больница, — шепчу. — Так ты поэтому туда ходила?

— Я сделала тест сама, но хотела точно убедиться, — произносит она. — Иногда эти тесты дают ошибочные результаты. В тот день записалась на прием к врачу. В общем, тогда и подтвердилась беременность. Я мчалась к тебе, хотела скорее порадовать. А потом вдруг увидела этих людей… на мотоциклах.

Ее голос срывается. В глазах стоят слезы.

Вот теперь я уже сердит на отца. Не смогу лично поквитаться, не раздеру их поганые глотки зубами, не выверну им кишки. Пока тут в больничке оттягивался, за меня всю работу выполнили.

Впрочем, отец умеет карать. Знает как причинить максимальную боль. Это приносит слабое облегчение. Даже не сомневаюсь, что каждый из виновных получил свое по полной программе, пожалел, что раньше не сдох, не застрелился. Никто не смеет переходить дорогу Багровым. Никто. Пусть каждая тварь это запомнит.

— Было поздно, чересчур поздно, — бормочет Льдинка. — Я поняла, что не успею убежать, не выйдет скрыться и… конечно, я попыталась вернуться обратно, но ты уже прикрыл меня, закрыл от пуль и назад толкнул, запер дверь.

— Все хорошо, — говорю я, поглаживаю ее живот, понимаю, что теперь и обнять страшно, тянет податься вперед, сжать, сгрести в объятья, но опасаюсь навредить. — Все будет хорошо. Теперь уже точно.

— Да, — она сама склоняется надо мной и целует.

Слышу как закрывается дверь. Осторожно. Плавно. Отец сваливает, и я ему благодарен. Нам с Льдинкой пора вдвоем побыть. А с ним я еще успею потолковать. Потом, явно не сейчас.

— Я люблю тебя, — шепчет она в мои губы. — Люблю. Люблю.

— Моя девочка, — аромат ее вдыхаю, вкус впитываю, всю поглотить желаю, сожрать, забрать целиком, внутрь, вглубь, под ребра впечатать. — Моя маленькая.

Игрушка? Нет. Женщина. Даже мой папаша признал правду. А он та еще циничная сволочь. Прожженный мерзавец. Но она и его умудрилась пронять. Продрала даже неисправимого подонка насквозь.

Ты укротила Зверя. Подарила ему дитя. Подарила мне… нового меня. Сильного. Стойкого. Пуленепробиваемого. Ты любовь моя.