Глава 11

Пятью часами ранее…

— Да заткнись ты, сука! — замахнулся Геннадий Сиденко на скулящую в углу жену.

— Геночка, пожалуйста, только не трогай ребёнка, — умоляла она, стиснув порванный халат.

Губа у неё опухла — видимо, попал, когда отвесил пощёчину. Скула покраснела. Глупую бабу трясло — то ли от страха, то ли от боли.

Может, он руку ей сломал? Вроде что-то хрустнуло. Или нет? Она прижимала руку к себе.

Да насрать! Разбираться ещё отчего колотит эту суку!

Их восьмилетний сын стучал изнутри в запертую дверь комнаты.

— Не трогай маму! Не трогай маму! — повторял он одно и то же.

Сначала он кричал и бил в дверь и ногами и кулаками, а теперь монотонно повторял, ударяя кулаком лишь один раз.

По кухне, что была у них сразу всем: и столовой, и гостиной, валялась сброшенная Геной на пол посуда. В луже — картошка, что эта дура начистила и поставила варить.

Опять эта сраная картошка!

— Заткнись там! — рявкнул Сиденко и пнул кастрюлю.

Та с грохотом откатилась к стене.

Он замахнулся и жену тоже пнул.

Она дёрнулась, но не издала ни звука.

Как же он её ненавидел, эту тупую безмозглую суку.

Жалкую, трусливую, вечно трясущуюся за своего щенка.

Гена был уверен — это не его сын. От него не мог родиться такой хлюпик. Зуб готов был отдать — нагуляла с кем-то из этих сраных приезжих, отдыхающих, мать их (брезгливо скривился он), которым она сдавала комнаты. А то он не видел, какими сальными глазёнками они все на неё смотрят. И она туда же: сю-сю-сю, душик тут, полотенчики чистые, если что надо, говорите.

Знал он, что им всем надо. Давно бы выгнал эту тщедушную шалаву, да только дом был её.

И щенок его. Он всё же сделал тест, не выдержал. Но гнилые гены её!

Где это видано, чтобы настоящий мужик на танцы ходил. На танцы, мать их, в этих, блядь, гандонских колготках в обтяжечку.

Гена сплюнул. Достал из пачки сигарету. Закурил.

Как же он ненавидел это всё. Двухэтажную халупу, что досталась им от покойной тёщи. Раньше они только в сезон сдавали в ней комнаты, а сами ютились в этом сарае, а теперь и зимой и летом был сезон. И зимой и летом по дому толкались «отдыхающие», орали их дети, тявкали их шавки, орала их музыка.

Он подошёл к окну.

Этот вонючий огород. Эта жадная тварь и с него ещё всё продавала.

— Огурчики, помидорчики, — брезгливо передразнил он жену.

Бросил на стол сумку с вещами. Достал из шкафа старую отцовскую «Сайгу».

Зажав в зубах сигарету, проверил магазин. Бросил сверху коробку патронов.

— Поеду уток постреляю. А, может, повезёт, так и медведя завалю, — закинул сумку на плечо Гена, прихватил со стола початую бутылку водки и вышел.

С медведем он, конечно, погорячился, из лёгкого «калашоида» только по воробьям стрелять, но отец, бывало, притаскивал и лису, и зайца, и тетерева.

Охотничьего билета у Гены, правда, не было, как и разрешения на оружие, как, собственно, и прав (отобрали за пьянку чёртовы мусора), но кто ему что сделает. Ему, сука, старшине Сиденко, воевавшему в Чечне, бравшему Грозный, сидевшему в плену.

Гена пнул метнувшегося под ноги пса, но тот не баба, увернулся.

Как же он их всех ненавидел, этих лживых, вероломных баб. Лицемерных сук, сначала визжащих на его хую, а потом воротящих рожу. Особенно ту, что не дождалась. Выскочила замуж, шлюха. Жизни ей захотелось сытой, богатой.

Да и эту тоже. Что он ей был нужен? Он? Да хер там! Машина его была ей нужна. Руки мужские.

«Как в доме без мужика-то!» — всё приговаривала покойная тёщенька, подливая ему самогоночку, что гнала из всего подряд, от гнилого кизила до свекольной ботвы.

Чтоб она в том гробу вертелась, как на вертеле!

Чтоб не было ей, паскуде, покоя и на том свете, торгашке сраной!

За то, что заставила его жениться на этой жалкой сучке, когда она залетела.

За то, что ненавидел он всю их породу бабскую, порченую.

Хотя бабам Гена нравился. Знал, что нравится. И знал чем.

Старенькая иномарка завелась с полпинка.

Выехав из курортного посёлка на берегу, он повернул на трассу.

Включил погромче музыку и ехал не спеша, торопиться ему было некуда.

Где-то по дороге допил горькую и вышвырнул бутылку в открытое окно.

Клокотавшую злость алкоголь в нём не тушил, скорее наоборот, тянуло на подвиги, но в целом становилось как-то похуй на всё и на всех: что хочу — то и делаю. И ехал Гена, конечно, не на охоту, а к одной богатенькой сучке, которую время от времени потрахивал.

Страшная, как смертный грех, та хоть нос не воротила — ляжки раздвигала охотно.

Пьяный он трезвый, всё одно, лишь бы хер стоял.

А уж как стонала! Как подмахивала! М-м-м… Он почесал пах.

Не факт, правда, что она окажется дома — прилетала дамочка нечасто, но тогда её домина стоял пустой, и Гену устраивали оба варианта.

Он остановился на развилке поссать.

Основная трасса здесь сворачивала вглубь, а по осыпающейся круче вдоль моря, где осталась старая дорога, теперь ездили только местные да ебанутые туристы в погоне за красивыми видами. Рискуя жизнью, делали селфи на шатающихся камнях.

С ебанутых спросу нет. Туристов Гена ненавидел ещё больше, чем баб.

И откровенно охренел, когда, сигналя, его обогнала новенькая иномарка с бабой за рулём.

— Ты кому, сука, решила посигналить? — высунулся он в окно.

Чтобы он глотал пыль за какой-то приезжей мандавошкой?

Он врубил четвёртую передачу и вдавил педаль газа в пол.