Глава 12

Четыре часа назад…

Глеб посмотрел на побелевшие костяшки рук Нины, вцепившихся в руль.

— Тебе что, место мало? — хмуро спросил он. — Обгоняешь — обгоняй, сигналить-то зачем? Дорога пустая.

— Да пошёл он, — подняла она над собой средний палец. — Тащится как старая кляча.

Глеб покачал головой: фак точно был и грубым, и лишним.

— Мы никуда не торопимся, Нин, зачем ты гонишь? — он схватился за ручку над головой.

Справа были груды осыпавшихся с кручи камней, слева — выщерблены подмытой волнами дороги. Серпантин поднимался всё выше.

Глеб Елагин жизнь посвятил тому, чтобы спасать людей — ничем не оправданный риск и такое легкомыслие были ему искренне непонятны.

— Нина, сбавь скорость, — спокойно сказал он.

Честно говоря, он уже пожалел, что с ней поехал.

Она с утра была на взводе.

Сначала разозлилась, что её парень обгорел на солнце и сегодня был не в лучшей форме, иначе, конечно, с ней поехал бы он.

Потом Глеб слышал, как Нина ругалась по телефону с отцом.

Её отец, влиятельнейший человек, блестящий хирург и глава Кардиоцентра был для Глеба кем-то вроде бога, и он знал, что тот безгранично любит свою единственную дочь, но её личная жизнь катастрофически не складывалась, и отца это очень расстраивало.

С месяц назад Глеб стал невольным свидетелем разговора, который не хотел слышать, но так вышло.

Нина пронеслась через приёмную отца, когда Глеб как раз присел за столом секретаря собрать с пола скрепки, которые нечаянно столкнул, поправив неровно лежащую папку.

— Что ты ему сказал? — даже не захлопнув за собой дверь, выкрикнула Нина.

Глеб замер на корточках с коробкой от скрепок в руках.

— Кому, Нина? — спросил отец.

— Косте. Константину Кавецкому, — уточнила она.

— Чистую правду, — ответил Немиров. — Ему нечего делать в кардиохирургии.

— Вот как! С каких пор это решаешь ты?

— С тех самых, как стал главой кардиоцентра, — жёстко обрезал отец. — У него золотые руки, но он спесив. Эта излишняя самоуверенность делает его совершенно необучаемым, а заносчивость и высокомерие мешают принимать правильные решения. Я видел, как он работает, видел не раз. Он мой ученик, Нина. Он будет терять пациентов только потому, что тщеславен и надут как индюк, а это не пойдёт на пользу ни ему, ни Центру, я уж не говорю про больных.

— Все врачи теряют пациентов, — в её голосе было отчаяние. — Это неизбежно. Невозможно спасти всех.

— Но не допуская же такие глупые ошибки! Тебе озвучить пример? Один из последних. Женщина умерла после элементарной операции — замены митрального клапана. А знаешь почему? Потому что кальцифицированные стенки клапана крошились, а твой Кавецкий отмахнулся от замечания опытнейшей медсестры и не ввел в область левого желудочка марлевую турунду, чтобы крошки кальция туда не попали. Да, упал лишь один крошечный осколок, который он не заметил, но этого оказалось достаточною. Сосуды — не пластиковые трубы, по которым всё пролетает со свистом, они сокращаются, сжимаются, в местах повреждений образуют тромбы. Осколок попал в межжелудочковую артерию, тромбоз, инфаркт — и мы потеряли чью-то дочь, жену и мать в первые сутки после операции. Вот, на, — видимо, протянул он ей документы. Зашелестела бумага. — Можешь почитать заключение патолога на сон грядущий.

— Он хороший врач, папа! — не сдавалась Нина.

— Хороший. Но его место в лучшем случае в пластической хирургии. Там его руки будут как нельзя стати, а его желание превосходства наверняка принесёт плоды. Именно об этом я ему и сказал. В моём Центре он работать не будет, прости.

— Что ты наделал, папа, — в отчаянии выдохнула она и вдруг расплакалась. — Что ты наделал!

Наверное, Немиров её обнял и прижал к себе — её рыдания зазвучали приглушённо.

— Ну, ну, ребёнок. Всё обойдётся. Вот увидишь, обязательно обойдётся.

— Нет, пап, — всхлипнула она. — Уже не обойдётся. И ты в этом виноват. Ты со своей дурацкой принципиальностью. Или как это лучше назвать? Упрямство? А, может, трусость?

— Нина, — строго сказал Немиров.

— Да пошёл ты! — не дала она ему сказать и выскочила из кабинета.

Глеб, так и просидевший всё это время на корточках, сгрёб скрепки и встал.

Запыхавшаяся секретарь влетела секундой позже.

— А, вы уже здесь, — увидела она Глеба. И тут же рванула к Немирову. — Евгений Петрович, Елагин, вы просили.

— Да, да, Лидочка, — рассеянно сказал Немиров, не поворачиваясь от окна. — Пусть заходит.

Глеб кашлянул, давая понять, что он уже здесь.

— Прикройте дверь, — махнул он и повернулся. — Простите, дети… — налил себе воды, потёр грудь под рубашкой. — Взрослые дети — это так сложно...

Тот разговор с Немировым был рядовым, по работе и не особо Глебу запомнился.

А вот разговор Нины с отцом — наоборот.

Глебу никогда не нравился Кавецкий.

Он казался ему поверхностным, не в меру красующимся, не по делу задиристым.

Он всё время предлагал Глебу какие-то соревнования: кто быстрее зашьёт, кто больше операций проведёт за день. Глеб считал любые состязания в операционной неуместными, чем вызывал насмешки и подначивания Кавецкого, который, к слову (и Немиров был прав), допускал нелепейшие ошибки, связанные не с мастерством, а с излишней спесью.

— А что с Ивановой? — как-то просматривал Глеб истории болезней.

Женщину шестидесяти лет принимал в отделение Глеб, он был дежурным хирургом, когда её привезли, а оперировал уже Кавецкий. Её выписали три недели назад.

Глеб прочитал дальше и вытаращил глаза:

— Прорезывание проволочных лигатур? Нестабильность грудины, потребовавшая репозиции? — Он повернулся. — Кость, ты больную осматривал?