Глава 24

Сидит прямо на коврике, как верный, но побитый сгоряча хозяином пёс.

— Я не могу без тебя, — сказал ей Глеб, так и не поднявшись с пола.

— Можно подумать, я могу, — села Кира рядом.

— Что будем делать?

— А что мы делали до этого? — положила она голову ему на плечо. — Наверное, то же самое.

— Почему ты не нашла себе никого стоящего, Кир?

— А ты ждал, что я найду?

— Нет, я не ждал, я боялся и надеялся, — обнял её Глеб.

— Просто я не искала, — ткнулась она лицом в его шею. Вдохнула любимый запах.

Закрыла глаза — их щипало от слёз. Наверное, только тот, кто мог бояться, что она найдёт другого, и в то же время надеяться, что найдёт, и мог её понять.

— Я ждал, что она меня выгонит, — сказал Глеб.

— А я, что ты уйдёшь от жены сам, — усмехнулась Кира.

— Я не могу, Кир. Как бы тебя ни любил. Слишком многое теперь стоит на кону. Слишком поздно отступать. Слишком, — сорвался его голос, осип, — поздно.

Она не стала спрашивать, что Глеб имел в виду.

Кира просто ему верила, как всегда — безоговорочно.

Он был её миром, её правдой, её религией.

Её богом. А на бога не ропщут.

Когда он был рядом, Кира не хотела задавать вопросы и сомневаться.

Она бы простила ему и большее, если бы он нуждался в прощении.

Она бы любила его и за меньшее, если бы он был хуже.

Она бы отдала ему всё, если бы он попросил.

Но он больше ничего не просил, даже верности.

Это было так давно, когда они, — молодые, смелые, глупые, — верили в честность и справедливость, верили, что с хорошими людьми не случится плохого и в любовь до гробовой доски.

Это было так давно, когда Кира наивно думала, что никогда Глебу не изменит.

За эти двадцать лет она прошла все стадии болезни по имени Глеб — с трудом, болью, потерями. Она выработала антитела от всего, от любой заразы: обид, ревности, претензий, иллюзий.

Но теперь хотела большего.

Настоящего.

Глубокого. Истинного. Неоспоримого.

Верности. Честности. Преданности. Заботы. Спокойствия. Уверенности.

Только такими она видела отношения в своей семье.

Только этого всегда по-настоящему хотела. Всегда знала, что это её ценности.

Увы, с Глебом у них выходило как угодно, только не так.

Но если всё это придётся создать без Глеба, ну что ж, может, так тому и быть…

Они расстались с мамой у кафе — сегодня у Киры ещё были запланированы дела.

Но часа через три она освободилась и поехала домой.

— Ух ты! — Кира замерла на пороге. Пахло чем-то вкусным.

— Привет! — выглянул из кухни Глеб. — Есть хочешь? Я тут ужин затеял.

— Не откажусь, — сняла пальто Кира.

После презентации ванны, куда отправилась в платье с голыми ногами, она надела брюки и свитер и сейчас переодеваться не стала — так и пошла на кухню, только руки помыла.

Как же давно Глеб не готовил.

Кира прижалась к нему со спины. Глеб выгнул шею и её поцеловал.

Она стянула с доски кусок огурца, что он шинковал для салата, и села за барную стойку, что была прямо перед разделочным столом.

На сковороде что-то жарилось. В кастрюле кипело.

Глеб, конечно, не включил вытяжку: дым и пар заполнили весь дом — в кухне даже окна запотели, но кого это интересует, когда мужчина готовит тебе ужин.

Было так хорошо, что не хотелось затевать никаких разговоров.

Киру всегда останавливало это чувство — не хотелось портить вечер, ужин, момент.

Всегда находились причины не поднимать сложных тем, просто наслаждаться, просто жить, просто радоваться тому, что есть.

Но увы, иногда без разговора никак.

Она тянула, сколько могла.

Уже и мясо почти съедено, и бутылка вина выпита наполовину, и Глеб даже ни разу не посмотрел на часы, словно никуда и не собирался сегодня уходить, и Кира решилась.

— Я тут подумала, — качнула она бокал, держа за тонкую ножку. Бордовое вино в нём тоже качнулось и оставило на стенках след. — Я хочу попробовать снова.

Повисла пауза. Потом о тарелку звякнули приборы: Глеб отложил и нож, и вилку.

— О, нет, — выдохнул он. — Только не очередная беременность.

— Нет? — Кира подняла на него глаза.

Не такую реакцию она ждала. И это был плохой знак.

— Ты хочешь пройти через этот ад снова? — смотрел Глеб непонимающе.

— Да, я хочу, — ответила она упрямо.

— А я — нет, — ответил он коротко, но тем тоном, который не терпит возражений.

И глупо было спрашивать почему.

Глупо пытаться выдвигать аргументы, что у него есть ребёнок, а у неё нет.

Глупо вообще продолжать разговор, потому что от Глеба требовалось не просто засунуть в неё член, всё было гораздо сложнее, и он прекрасно это знал.

Её единственный вариант — ЭКО, искусственное оплодотворение.

Значит, ему снова придётся ездить по врачам, сдавать сперму в баночку и терпеть все те неудобства, на которые идут ради любой женщины и детей от неё.

Но раз ему это больше не надо…

— Хорошо, — просто ответила Кира. — Положить тебе ещё?

Она подняла миску с салатом.

— Нет, спасибо, — качнул головой Глеб.

— Тогда убираю? — встала она.

— Кир, не дури, а, — поднялся Глеб следом.

— Глеб, нет смысла об этом говорить, — поставив в холодильник миску, она вернулась за грязными тарелками. — Нет, значит, нет. Я тебя услышала.

— Кир, мы всё это уже проходили, — ходил за ней Глеб, пока она двигалась от обеденного стола к кухонному, из кухни в столовую, гремела посудой, хлопала дверью холодильника. — Проходили не раз, и не два.

— Шесть, — остановилась Кира. — Две внематочных. Четыре выкидыша. Восемь замороженных яйцеклеток. А потом я снова сдалась. Твоему сыну тогда пошёл одиннадцатый год. Твоему сыну от другой женщины, с которой ты и спать не собирался. Но я умею считать, — она швырнула в раковину тарелку, и та разлетелась на куски. — Ты трахнул её до аварии? Или уже после?