Глава 25

Глеб смотрел, как Кира швыряет посуду, и не знал, что ей ответить.

Вернее, знал, но это был тот редкий случай, когда правда хуже лжи.

Он вспомнил, Кира как-то рассказала про книгу, где главной героиней была женщина-кардиохирург. В той книге не было ни одного положительного героя, и Глеб подумал, что это про них, а в большей степени, про него.

Глеб Елагин не был положительным героем. По крайней мере, он себя таким не считал.

Да, он стал неплохим кардиохирургом, завотделением, главврачом, написал кучу работ, учил студентов, стажировался за границей, писал книгу, читал лекции, обрёл немалый вес и славу выдающегося врача, но… какой ценой?

Когда в тот день у пруда Глеб давал Кире обещание, что брак будет фиктивным, Елагин уже знал, что его брак никогда не будет выглядеть таким — это невозможно.

То есть он ещё надеялся, но даже сам не знал на что.

Двадцать лет назад…

— Так не получится, — спокойно и твёрдо ответила Нина, когда отец огласил ей предложение Глеба.

Немирова оно вроде устроило, но с дочерью он говорил наедине.

И вот теперь она вышла и сказала: нет.

— Как ты себе это представляешь? — задала она тот же вопрос, что потом задала ему Кира.

— Очень просто, — усмехнулся Глеб. — Ты же хотела быть моей женой. Официально ты ей и будешь.

— А она будет твоей любовницей?

Она была, будет и останется единственной женщиной в моей жизни, — мог бы сказать Глеб, но лишь усмехнулся:

— Видимо, так.

— То есть спать ты будешь с ней, а со мной ходить за ручку на официальные мероприятия?

Глеб развёл руками.

Ему казалось, он нашёл вариант, который худо-бедно устроит всех, но всё равно чувствовал себя ящерицей «танцующей» на раскалённом песке.

Глеб бы поступил иначе. Совершенно иначе.

Он бы поступил, как говорил: улетел с Кирой хоть на Северный полюс и гори оно всё огнём.

Человек не таракан, говорила его мама, ко всему привыкает. И он бы привык.

Сотни, тысячи, миллионы людей рождаются с даром, миллионы писателей, художников, поэтов, актёров, учителей, врачей имеют призвание и не имеют возможности его реализовать, и ничего, как-то живут, работают, сводят концы с концами.

Справится и Глеб.

Будет удалять аппендициты, вскрывать флегмоны, делать вапоризацию геморроидальных узлов, а может, уйдёт в пластическую хирургию, как Кавецкий, в крайнем случае, в самом крайнем, уедет за границу.

Жизнь сложна и трудна, но она предоставляет сотни возможностей. И не все из них хуже. Не получилось здесь, можно попробовать в другом месте. Не обязательно прозябать — было бы желание, а диплом врача у него никто не отнимет. И даже если отнимут. Но…

Было одно очень большое и существенное «но».

Даже два.

Первое: Кира уже сама съездила к Немирову, даже не сказав Глебу. Уже поставила Евгению Петровичу условия и даже заставила поклясться. Это был её выбор, но вряд ли Глебу удалось бы после этого договориться на своих условиях. Немиров был уязвлён, но согласился.

Пытаться выдвигать ему свои, другие, новые требования — сжигать мосты и ставить крест на кардиохирургии, а, возможно, на медицине вообще. Или можно было попробовать всё же найти компромисс и остаться с любимой девушкой. Что Глеб и сделал.

И второе…

Все оставшиеся дни в Сочи Глеб тревожно следил за местными новостями.

Жил как на вулкане. Ждал, что найдут машину. Найдут тело.

Что в любой момент приедет милиция.

Тело нашли на следующий день. На жаре оно начало вонять. Сообщил кто-то из местных.

Но к тому времени, как приехали следственные органы, машину уже разграбили.

Какие-то предприимчивые умельцы сняли всё — от колёс до магнитолы и столкнули её вниз.

А когда жена погибшего, придерживая руку в гипсе, сообщила, что муж уехал, прихватив ружьё, прозвучала версия, что его ограбили ещё при жизни.

Возможно, он сам остановился. Возможно, на пустынной дороге с целью наживы поджидали туристов, а попался мужик с ружьём. Возможно, он сам поджидал каких-нибудь незадачливых отдыхающих. Курортный город привлекал мошенников всех мастей и никогда не славился низким уровнем преступности.

Дело, конечно, возбудили, но, честно говоря, никому этот Геннадий Сиденко был неинтересен.

Это Глеб понял по рассказам соседей в местных новостях. Пил, бил жену и сына, дебоширил и, видимо, имел неполадки с головой, — покрутила у виска соседка, а какой-то дед даже плюнул и сказал: «Туда ему и дорога».

Понял по скучающему лицу следователя. Кто-то их машину всё же видел, заметил и опознал. И следователь откровенно зевал, прикрываясь рукой, пока записывал показания. Что бы они с Ниной ни сказали, подробностями он себя не обременял и не собирался, как и возиться с этим делом, и разбираться, кто убил мудака, измывавшегося над женой и ребёнком.

Можно было даже принять тот факт, что случившееся не изменить и жить дальше, только…

— Всё, можешь выдохнуть, — сказала Нина, когда следователь ушёл. — Никто не узнает о твоём позоре.

— О моём… что?.. — развернулся Глеб.

— Меня изнасиловали. А ты… — покачала она головой. — Ты ничего не сделал. Ничего. Сидел как испуганный кролик и делал вид, что не можешь выбраться.

— Я не… — словно получил под дых Глеб.

Дальше Нина хотела, наверное, сказать что-нибудь злое и хлёсткое, но вдруг словно подавилась словами, задохнулась и расплакалась. Не театрально, промокая скупые слёзы платочком, а навзрыд.

Горько, отчаянно, содрогаясь всем телом. По-настоящему.

— Нин, — попробовал Глеб её обнять, но она оттолкнула его руки.

— Не трогай меня! Уйди. Уйди, ради бога!