Глава 26

Нина потом ещё долго плакала, спрятавшись от всех, забившись в какой-то угол за домом.

И первый раз тогда, наверное, Глеб увидел в ней человека.

Не приложение к своему отцу.

Не злобную тварь, что решила разыграть козырную карту в свою пользу.

Не бабу, одну из, что была Глебу совершенно неинтересна.

Не дрянь, что хотела разлучить его с Кирой.

А просто девчонку. Не самую красивую, не особо талантливую, отчасти неудачливую, но тоже имеющую чувства, желания и мечты. Девчонку, за которую от теперь считал себя ответственным, потому что согласился, принял правила игры. И перед которой был чудовищно виноват.

Он её не защитил. Не спас. Не сумел.

Он представил Киру на месте Нины. Там на капоте, под дулом ружья.

Как бы Глеб повёл себя, если бы это была Кира? Что чувствовал? Смог бы он после этого жить и делать вид, что ничего не случилось? Забыть? Отмахнуться, как отмахнулся от пережитого Ниной?

Её изнасиловали. Она убила человека.

И Глеб один знал, что случилось. Ей больше некому было даже выплакаться.

Не с кем поговорить.

Она не могла излить душу ни отцу, ни Валентину, ни одному человеку в мире, не рискуя быть преданной. Не опасаясь, что это используют против неё. Жизнь сложна, а люди порой дерутся за своё место под солнцем хуже, чем волки — используя любую возможность вцепиться в глотку.

Но как бы Глебу ни было её жаль, Нине он не доверял.

Один из четырёх оставшихся дней Глеб решил посвятить тому, чтобы перепрятать ружьё.

И даже не удивился, когда ружья у стены развалюхи не нашёл…

Стоя в кабинете Немирова и услышав её решительное «не получится» Глеб ждал, что Нина начнёт его шантажировать чёртовым ружьём, на котором наверняка остались его отпечатки.

Но она сказала совершенно другое:

— Я беременна.

— Что? — выдохнул Глеб. — Ты уверена?

— Как и в том, что это не ребёнок Валентина, — ответила Нина.

— Это ребёнок… — язык не повернулся сказать «насильника», но именно это она имела в виду. — Но откуда ты…

— Поверь, я знаю, — ни одна эмоция не появилась на её лице. И это было куда страшнее, чем её язвительность или слёзы. — Ты, конечно, можешь сколько угодно уверять свою девушку, что брак у нас фиктивный, но это бессмысленно — живот скоро будет видно. И не затягивай со свадьбой, — открыла она дверь. — Уж лучше пусть она думает, что ты добросовестно исполняешь свои супружеские обязанности, чем решит, что мы переспали в Сочи.

— То есть против неё ты не возражаешь? — уточнил Глеб.

— Рано или поздно ты всё равно заведёшь любовницу. И, возможно, даже не одну. Так какая мне разница, кого ты будешь трахать: её или другую. Уж лучше её…

Наше время…

— Ты знаешь, — достала Кира мусорное ведро и стала сбрасывать туда осколки из раковины. — Мне ведь тогда и правда показалось, что это неплохое решение: быть твоей любовницей.

Глеб не ответил на её вопрос «Когда ты её трахнул? До аварии или после?», но подозревал, Кира думает, что они переспали с Ниной в ту поездку.

Как бы он хотел рассказать ей правду, но в последнее время у него было стойкое ощущение, что он и сам знает не всё. Что есть ещё что-то, о чём он даже не догадывался все эти годы, но не хотел торопиться с выводами, пока всё не выяснит.

— Оставь, порежешься, — перехватил Глеб её руку.

— Уж лучше я, чем ты. Мои руки не так дороги, — убрала Кира его пальцы. — Я ошибочно думала, что это решение временное. Думала, ты встанешь на ноги, обретёшь вес, проявишь себя — и уже никакой Немиров тебе будет не указ. Сколько ему тогда было? Под шестьдесят? Ещё пять, ну, семь лет, думала я по неопытности, и он уйдёт на покой. Конечно, надеялась, что для нас этот кошмар закончится куда раньше. Что у нас уже будут подрастать дети, а ты просто вернёшься ко мне, и всё. Какая же я была дура, — кинула она в мусор последний осколок, поставила ведро под раковину и разогнулась: — Скажи мне честно, ты её любишь?

Глеб выдохнул. Что он мог ответить?

Разве что вспомнить другую книгу. Кобо Абе. «Женщина в песках».

Там мужчина заблудился в пустыне и попросился переночевать в деревне. Его спустили в яму, где стоял дом одинокой женщины, которая целыми днями гребла песок, чтобы не быть заживо засыпанной, а наутро герой понимает, что никто и не собирался его отпускать. Поначалу он, конечно, пытается бежать, спастись, найти выход, бойкотировать всё, что ему предлагают, а потом начинает придумывать, как облегчить жизнь: делает навес, чинит устройство для сбора воды, находит свои маленькие радости и в этой неправильной, не его жизни. Творит, работает, приносит пользу, а в итоге остаётся, чтобы помочь жителям деревни.

Так обычно и происходит. Сначала кажется, что ты в ловушке. В клетке. В плену. В неволе. Но когда двадцать лет живёшь с женщиной, даже нелюбимой и непривлекательной, у вас общий быт, дом, интересы, ребёнок, в какой-то момент оборачиваешься и понимаешь, что клетка давно открыта, но ты не можешь уйти.

Не потому, что припёрли к стенке. Не потому, что виноват. Не потому, что дал слово её отцу. Не потому, что дал обещание ей.

А потому, что это — твоя жизнь, и никакой другой уже нет.

Потому что всё чертовски, адски, дьявольски запуталось.

Потому что привязался к ребёнку, который считает тебя своим отцом.

Потому что поздно бросать на полпути то, что начал и тянул — карьеру, работу, практику; пациентов, записанных на операции; команду, что работала с тобой много лет; коллег, доверивших тебе свой профессиональный рост; интернов до выпуска; недописанные научные работы и... женщину, которую всегда любил, но так и не отпустил, хотя должен был, обязан, но не смог.

Атлант, стоящий на хлипкой табуретке. Если бы Глеба спросили, он описал бы себя так.

Он так много держал на своих плечах, но, по сути, выстроил жизнь на очень хлипком фундаменте — на лжи.

Отвратительной, гнусной, бессовестной лжи.