Глава 27

— Нет, — ответил он Кире. — Нину я её не люблю.

Это была правда. Он ненавидел жену, презирал, жалел, переживал стокгольмский синдром, порой даже восхищался — что угодно, только не любил.

— Но это ведь никогда не закончится, да? — спросила Кира.

Глеб снова промолчал. Ему было что ответить, но сейчас это прозвучит как оправдание.

Сейчас что угодно прозвучит лишь как оправдание.

— Ясно, — кивнула Кира.

— Кир, я просто не хочу, чтобы опять повторилось то, что было тогда. Для твоего же блага, не для своего, — сказал он.

Двадцать лет назад она потеряла ребёнка и маточную трубу, и они стали предохраняться, чтобы её организм оправился после операции, а потом она увидела беременную Нину.

И разверзся ад.

Вторая беременность — выкидыш. Третья — снова выкидыш.

Доктор ей сказала, им обоим сказала, глядя исключительно на Глеба, словно это он настаивал:

— Вы же врач, должны понимать, что её организму надо восстановиться, что он не справится и с очередной беременностью, если не сделать перерыв. Не дать полноценный, многомесячный отдых.

Кира согласилась на три месяца, Глебу удалось выторговать ещё три. Но через полгода она опять забеременела — и опять случился выкидыш. И опять.

Она остановилась, когда потеряла вторую трубу, угробив два года жизни и свой организм.

Отец предложил ей открыть клинику красоты.

Она неожиданно согласилась. И так увлеклась, что больше о детях они не вспоминали.

То есть иногда, конечно, они об этом говорили, но каждый раз эти разговоры заканчивались ничем. Пока десять лет назад она не решила попробовать снова.

— Хорошо, — сказал ей тогда Глеб. — Я сдам всё что угодно: анализы, ДНК, сперму. Что угодно, лишь бы ты была счастлива.

И она была.

Боже, какой она в те дни была счастливой. Буквально светилась. Порхала. Летала. Смеялась.

Кире кололи уколы для роста фолликулов, каждый из которых теперь был величиною с виноградину, то есть внутри неё словно выросло две виноградных грозди, и она почти не могла ходить, даже сидеть — этот «виноград» на всё давил, любая физическая активность была немыслима, даже небезопасна. Глеб водил её на прогулку за руку, и пройдя по парку две сотни шагов, Кира выглядела, словно пробежала марафон.

Но, боги, такой счастливой Глеб не видел её никогда. Разве что в самые первые месяцы их встречи, когда она приезжала его встречать в больницу, чтобы провести вместе больше времени, даже то, что Глеб мог бы потратить на дорогу. Когда они ходили за руку, словно хоть на миг боялись отпустить друг друга. Глеб каждый день старался её чем-нибудь радовать: смешными носками, купленным в переходе букетом, неожиданным выходным, поездкой за город.

Если бы они тогда только знали, как мало у них на двоих осталось простого безоблачного счастья, не омрачённого ничем.

А ещё после уколов Кира, как никогда, много ела.

Эта женщина, что забывала позавтракать, потом пообедать и хорошо, если за ужином съедала больше, чем пару сухариков, всё время просила принести что-нибудь вкусненькое.

Она набрала килограмма три, но её это совершенно не беспокоило.

И что там происходит в её клиниках красоты — тоже.

— Я тут делом важным занята, новые жизни выращиваю, — ворчала она, положив трубку, когда ей звонили по каким-нибудь рабочим вопросам, — а вы лезете ко мне со всякими глупостями.

Никогда ни до, ни после Глеб не видел её такой счастливой, вдохновлённой, окрылённой.

Но в тот день, когда под наркозом забирали её яйцеклетки, во время своей операции Глеб порезал скальпелем руку и заразился гепатитом В.

Он три месяца пролежал в больнице, потом ещё полгода восстанавливался.

Конечно, ни о какой беременности, ни о каком ЭКО тогда не могло быть и речи.

Её яйцеклетки просто заморозили.

И вот опять.

— Ты опять хочешь ЭКО? — спросил Глеб.

У него не было ни одного дурного предчувствия в те счастливые дни, но после того как заболел и снова ничего у них не получилось, осталось ощущение неминуемой беды, что настигает их каждый раз, когда они пытаются зачать ребёнка. Липкий, леденящий душу суеверный страх, что опять что-нибудь случится, а ещё хуже — ничего не получится.

Больше всего Глеб боялся, что Кира не справится с очередной неудачей. Что опять будет верить, надеяться, ждать, а потом её мечты рассыпятся в прах.

И что тогда от неё останется? Соберёт ли она себя заново? И как?

— Других вариантов у меня нет, — сунула Кира в посудомойку сковороду, которой там было не место. — Но знаешь, можешь не беспокоиться, я справлюсь без тебя, — она хлопнула дверцей.

— Что ты хочешь этим сказать? — замер Глеб.

— Что ты мне больше не нужен, Елагин. Всё, хватит. Я сыта по горло твоими обещаниями, твоей работой, твоими операциями, твоей кардиохирургией. Сыта. Убирайся. К жене, или к очередной юной наивной дурочке, что с надеждой заглядывает тебе в глаза. Мне всё равно.

— У тебя кто-то есть? — смотрел на неё Глеб, не совсем понимая.

Это, конечно, был бессмысленный вопрос: у неё всегда кто-то был.

Кто-то, как дренаж, который ставят, чтобы рана не затянулась.

Кто-то, чтобы Глеб чувствовал, каково Кире делить его с другой женщиной.

Кто-то, кого она держала в назидание.

— Тебя это не касается, — остановилась Кира в дверях кухни, всем своим видом выразительно говоря: выход — там.

— Только не говори, что это Кавецкий, — покачал головой Глеб.

— У-у-у, вижу, жёнушка уже нажаловалась, — усмехнулась Кира. — Да хоть бы и Кавецкий, — она сложила на груди руки. — Он не лучше и не хуже остальных. Сойдёт и Кавецкий.