Глава 34

В аэропорт Кира приехала пораньше.

Не спеша, нашла место на парковке. Не спеша, купила кофе.

Что Кавецкий увидит её первым, стало неожиданностью, это ведь она собиралась его удивить.

— Мне то же самое, — показал он официантке на кружку у Киры в руках.

— Рискованно, — усмехнулась она. — Вдруг это чистый коньяк.

— Думаешь, мне есть что терять? — белозубо улыбнулся Кавецкий.

— Не знаю, мы не настолько близки, — усмехнулась Кира.

— М-м-мр… — скорее промурчал, чем промычал Костик и, задрав рукав, демонстративно пригладил вставшие дыбом волосы на руке. — У меня мурашки от слова «близость». И рискую сейчас не я, — опустил он рукав.

Кира издевательски засмеялась.

— Думаешь, мне есть что терять? — спросила она с упором на слово «мне».

— Ну, новый глава Кардиоцентра вряд ли обрадуется, если у него уведут женщину.

— А женщина, что должна была провожать сегодня доктора Кавецкого, обрадуется, что её заменили другой? — приподняла бровь Кира.

— Ну, во-первых, у меня нет женщины. А во-вторых, давай начистоту, — откинулся к спинке стула Константин Юрьевич.

Кира пожала плечами: да как хочешь, начистоту так начистоту.

— Ты же помнишь, что мы уже встречались, девочка с зелёными глазами, — пристально посмотрел на неё Кавецкий. — Много лет назад. Очень много.

В больнице у Глеба? В травмпункте? На улице? — перебирала Кира варианты.

Почему-то ей казалось, рядом обязательно должен быть Глеб.

А, ну, конечно! — вспомнила она.

— Во дворе больницы. Ты курил. Я искала служебный вход, — кивнула Кира. Да, Глеб там точно был. — Мы немного поболтали тогда, да.

— Увы, ты была влюблена, занята и торопилась. Но я не забыл тебя, девочка с зелёными глазами. Ты его любила, а он тебя предал и женился на Нинке. И ты полная дура, если считаешь, что он тебя когда-нибудь любил.

Кира улыбнулась.

Как же она любила всех этих доморощенных психологов с их непрошенными диагнозами. Лицемеров, что считали себя умнее всех, оскорбляли Глеба, а Киру считали глухонемой идиоткой с заниженной самооценкой, которая ничего не видит, не слышит и не понимает, будь они хоть обычными ханжами в белых «польтах», побитых молью, хоть именитыми пластическими хирургами.

Сколько за свою жизнь Кира слышала, таких, блядь, честных и правильных, что блевануть хотелось, рассуждающих о большой и светлой любви, как будто они что-то о ней знали, поучающих других, как те должны жить, всюду лезущих со своими убогими оценочными суждениями, которые с какого-то перепуга считали мнением, и за всю жизнь не усвоивших единственную истину: не суди, да не судим будешь.

Ей было лень даже что-то объяснять Кавецкому.

По её опыту, каждый всё равно останется при своём мнении.

Но Кавецкий всё же был не давно проевшей зубы и мозги бабкой, он Киру удивил.

— Знаешь, откуда я это знаю? — спросил Костик и не стал ждать, когда Кира ответит. — Когда-то я поступил также — охмурил одну рыжую сучку, чтобы получить протекцию её папаши. И знаешь, что? — он хохотнул. — Мне повезло. У меня умер пациент, и Немиров выставил меня раньше, чем я, как последний осёл, успел жениться на его дебелой переспевшей дочурке.

Кира открыла рот, потом закрыла. Сглотнула.

К счастью, Кавецкий не видел этой пантомимы — ему принесли кофе, а пока он рассчитывался, Кира уже вернула себе равнодушно-насмешливый вид.

— Ну значит, Елагину повезло больше, — улыбнулась она. — Он женился не зря.

— Он бездарно просрал лучшее, что у него было — тебя. И ради чего? Ради проклятого богом Кардиоцентра, где давным-давно, уже лет двадцать как, всё решает даже не Немиров, а Нинка. Кого хочет — карает, кого хочет — милует. Хитрая, подлая, жадная, эта лиса увела у тебя мужика, а ты и не пикнула.

— Ну вот и поговорили, — усмехнулась Кира.

На рейс до Форталезы объявили посадку.

— Бросай его, девочка с зелёными глазами, — накрыл Кавецкий её руку своей тёплой сухой ладонью — такие руки почему-то только у хирургов. — Бросай к чёртовой матери, пока ещё не совсем поздно, — оценил он Киру профессиональным взглядом, видимо, на предмет старения и потери красоты.

Кира засмеялась всё так же слегка с издёвкой. С Кавецким у неё иначе не получалось.

— А я так надеялась, что ты скажешь что-то новенькое, а не то, что я слышу уже двадцать лет.