Глава 35

— Вряд ли у меня получится тебя удивить, — усмехнулся он. — Но знаешь, у меня есть предложение. Полетели со мной, а? Прямо так. Прямо сейчас. Невыносимо не хочется с тобой расставаться. Невыносимо думать, что ты поедешь сейчас домой, одна, к своим рабочим бумагам или кошке. И лучше бы к кошке, она хотя бы тёплая и мурчит, но уверен, у тебя дома только рабочие документы и чёрная тоска. Ты чертовски красивая баба, Кира. Чертовски привлекательная и чертовски умная. Ты могла бы сделать счастливым кого угодно. Ты заслуживаешь лучшего, чем Глеб Елагин. Любой другой положил бы к твоим ногам весь мир: и землю, и небо, и луну со звёздами. А что сделал он? Всю жизнь вытирал о тебя ноги? Т-с-с! — приложил он палец к своим губам. — Не отвечай. Я и так знаю, как хочется тебе сейчас возразить и броситься его защищать. Но давай просто встретимся ещё раз после поездки, и я расскажу тебе то, чего ты о себе не знаешь.

— Какое заманчивое предложение, — усмехнулась Кира.

— Договорились? — сжал её руки Кавецкий.

Столько страсти было в его взгляде, словно он ей замуж предлагал выйти и если не встал на колени, то лишь потому, что между ними был стол.

— Обещаешь? Ещё одну встречу?

— Конечно. В твоей клинике. Я за хренову тучу денег купила эту встречу, между прочим.

Кира освободилась от его рук, хоть руки у него тоже были особенные, что бы ни говорили.

Кавецкий засмеялся.

— Дождись меня. Не говори никому «да», — подмигнул он.

В два глотка допил кофе.

И снова взял Киру за руку, когда они пошли к выходу таможенной зоны.

Когда они прощались, у него на глазах блестели слёзы то ли от грусти, то ли от восторга, то ли от избытка чувств — актёром Кавецкий был явно не начинающим, опытным, блестящим.

Кира махнула ему напоследок и пошла к машине.

Если она и была слегка сбита с толку, то точно не пылкостью Кавецкого.

Будь она пятнадцатилетней девочкой, его вдохновенные речи и влажные глаза цвета хорошего коньяка, конечно, не оставили бы её равнодушной. Она бы потекла, поплыла, повелась.

Будь ей почти тридцать, а она — невзрачной перезрелой дочкой известного академика, повелась бы ещё больше. Поверила, влюбилась, отдалась.

Но ей почти сорок, и она красивая богатая баба — Киру не интересовали порывистые пятидесятилетние мальчики.

Ей нужен отец её ребёнка. Спокойствие, уважение, уверенность в завтрашнем дне.

И Кира знала, где живёт Эмиль Гараев и что любит его верный пёс Генрих.

Стоя в пробке, она думала о Нине.

Кавецкий её использовал и даже не постеснялся признаться. Не постеснялся, потому что думал, даже был уверен, что Глеб поступил так же. Был уверен, что тот до сих пор пляшет под дудку своей жены и тестя, или… у него появился повод поквитаться?

Кира, конечно, могла бы подумать, что действительно ему нравится, что одно другому не мешает. Но она помнила, как люто завидовал Кавецкий Глебу. Откровенно. Неистово.

И нет, вовсе не Кира была тому виной. Киру он тогда и не знал, они встретились позже. А вот Нину — очень даже. И Нина, а не Кира, стала заложницей этой зависти.

Нина расплатилась за то, что Кавецкий любой ценой хотел обойти Глеба. Нина стала инструментом не только в руках отца, но и орудием в руках этого рыжебородого прохвоста, а когда инструмент не пригодился — брошенной бабой, которая глупо ему поверила и искренне полюбила, а он всего лишь рассчитывал на поддержку её папочки.

Наверное, первый раз в Кире шевельнулось что-то вроде сочувствия.

И первый раз она подумала, что на месте Глеба, наверное, тоже бы её жалела.

Какая ирония: Кавецкий всеми силами рвался — и ничего не получил, а Глеб всеми силами сопротивлялся — и получил всё.