Глава 39

Глеб стоял, глядя на мониторы, наблюдая за работой сердца и не рискуя удалить магистрали аппарата. Он думал о том, что с рукой, которая его больше не слушается, ему больше нечего делать в операционной. Это опасно. Это безответственно.

Скорее всего, это его последняя операция.

Прижав к груди иконку, он почувствовал её тёплое прикосновение и попросил помощи. Попросил и поклялся, что, если этот пациент выживет, он уйдёт. Если руку уже не вылечить, он больше не будет оперировать, но пусть этот человек, кем бы он ни был, живёт.

К утру, когда уже все валились с ног, собрав всю волю в кулак, Глеб извлёк трубки и… увидел тут же картину: сердце ослабло, артериальное давление упало, началась фибрилляция.

Но Глеб, наконец, понял, что не так.

— Спазм коронарных артерий, — сказал он вслух. — Всех коронарных артерий.

Такие случаи встречаются очень редко, но всё-таки описаны. Часто мифический спазм сосудов «раздражённого» сердца винят в неудачных операциях аортокоронарного шунтирования, и хирурги относятся к таким объяснениям весьма скептически, считая, что причина в плохо сделанной операции.

Теперь Глеб увидел его воочию.

К счастью, в арсенале хирурга есть мощные лекарства, которые способны предупредить спазм.

Их начали немедленно вводить внутривенно.

И в этот раз отключили АИТ — и ничего не случилось.

Боясь поверить, что они справились, Глеб потянулся проверить пульс на запястье у пациента и… узнал эту руку со старческими веснушками, но всё ещё красивыми длинными пальцами пианиста.

Глеб замер, посмотрел на своих коллег, большинство из которых отвело глаза.

Но всё уже было позади — новое сердце в груди Немирова билось мощно и ровно.

Этому красивому молодому сердцу ещё предстояло выдержать сражение с иммунитетом, и битва лёгкой не будет: не каждый имплант приживается, не каждый организм выдерживает такие непростые и долгие манипуляции, подавишь иммунитет слабо — и будет отторжение, подавишь сильнее — и пациент умрёт от инфекции. Немиров ещё должен проснуться и начать дышать самостоятельно. И никто не мог гарантировать, что во время операции не случился инсульт — одно из самых страшных и увы, не самых редких последствий.

Но всё, что мог сделать для него Глеб — он сделал.

Анестезиолог ободряюще похлопал его по плечу: да, Глебу в ближайшие дни не позавидуешь, а если Немиров не выкарабкается — не позавидуешь особенно, но что сделано, то сделано.

Когда к вечеру позвонил ординатор, он подумал о худшем: что он ошибся и всё началось снова. Но нет, Немиров был стабилен, по дренажу «слёзы» (ничего не кровит), начал дышать самостоятельно. Пока худшим оказался приезд Нины.

Она нервно заламывала руки, расхаживая по коридору. Лицо заплаканное. Глаза опухшие.

— Прости, — сказала она.

Глеб приподнял бровь. Пожалуй, это было её первое «прости» за двадцать лет.

Первое настоящее, искреннее и чистосердечное «прости».

Глебу даже стало интересно, что Нина скажет дальше. Будет сетовать, что зря свернула ему кровь? Если бы знала, что оперировать придётся отца, не устроила бы скандал? Или ей жаль, что он ушёл и будет просить Глеба вернуться?

История их отношений — длинный, бесконечный путь из ниоткуда в никуда.

История ненависти и вражды, привязанности и независимости, побед и ошибок, мщения и поддержки. Запутанный клубок лжи. И сложная смесь чувств вопреки.

Нина была то худшим его кошмаром, то самым преданным защитником. Иногда Глеб хотел её убить, иногда сожалел, что так и не смог простить. Иногда ему казалось, что он её недооценил, иногда — что думал о ней слишком хорошо.

Он никак мог привести своё отношение к Нине к общему знаменателю.

С Кирой всё было просто. Кира — свет его души, его любовь, его пульс, его дыхание.

С Ниной всё было сложно. Она была его злым демоном, его адом и зудом на коже.

Не без оснований Глебу казалось, что Кира любит в нём только хирурга, выдающегося хирурга, того, кто спасает людей, кто посвятил этому и свою, и её жизнь. Не Глеба Елагина, таким, как он есть, а кардиохирурга Глеба Елагина, благородного, самоотверженного, гениального — образ, что она себе создала двадцать лет назад. Образ, в который все эти годы неотступно верила. Стань он слесарем, горным инженером или водителем — Глеб перестал бы быть ей интересен.

И он стал хирургом, чтобы её не потерять.

Вот такая злая ирония.

Горькая, безнадёжная ирония, что за одни и те же качества, женщина тебя сначала любит, а потом бросает. Сначала хочет, чтобы ты любой ценой стал врачом, и делает всё, чтобы так и случилось, а потом говорит, что её достала твоя кардиохирургия. Сначала ей нравится вить из тебя верёвки — и ты идёшь на всё, чтобы она была счастлива — подчиняешься, поступаешь, как она просит, а потом она считает, что ты должен был настоять на своём решении.

Нина, наоборот, ни в грош не ставила его профессию врача. Она выросла в этой среде. Чёртова медицина забрала у неё мать, лишила отца — Немиров никогда не был Нине просто папой, он всегда был светилом, профессором, академиком, доктором. Но именно потому, что ей было плевать, хирург Глеб или сантехник, с ней он был человеком, который мог позволить себе быть неидеальным и не чувствовать себя за это виноватым.