Глава 42

Кофе закипел.

Кира подняла турку. Налила ещё кипящую густую ароматную жидкость в чашку.

И вернулась в спальню.

Она уселась, как когда-то в детстве на кровати, обложившись книжками. Правда, вместо мягкой пижамы с мишками на ней была струящаяся шёлковая сорочка и такой же халат с широким поясом — статус обязывал, но это не мешало ей вдохнуть любимый запах новых книг, с упоением услышать треск первый раз открытой обложки и неспешно листать склеенные типографской краской листы.

За окном сыпал мелкий снежок и добавлял уютного зимнего настроения.

Вчера Кира была твёрдо уверена, что останется у Эмиля, но с трудом пролежала на его плече лишние несколько минут и уехала домой.

Это повторялось снова и снова — после секса не с Глебом ей невыносимо хотелось плакать. Как в тот самый первый раз с Жеребцом — запереться в ванной и рыдать. Кира ничего не могла с собой поделать, если с ней в постели не Глеб — её душили слёзы и отчаяние. Она словно предавала его и предавала сама себя. Предавала, продавала своё тело и макала в грязь душу.

С Эмилем она не могла поступить как с неизвестным парнем из стриптиз-клуба: разрыдаться у него на груди или запереться в ванной и плакать там, поэтому, сославшись на какую-то ерунду, вроде той, что у него она не выспится, Кира поехала домой и разревелась уже в машине.

Нет, она не передумала. Немедленно не пожалела о своём выборе, как бывает, когда купишь какую-нибудь ерунду и тут же понимаешь, что она тебе не нужна.

С Эмилем ей было хорошо. Ей нравилось с ним говорить, молчать, смеяться и заниматься сексом тоже. Ей нравилось в нём всё, но она ничего не могла с собой поделать — чёртовы слёзы душили каждый раз, когда встреча заканчивалась сексом.

Кира написала ему, что доехала. Эм пожелал ей спокойной ночи.

Она ещё немного поплакала (на самом деле много, но неважно) и уснула.

Сегодня был выходной, и от вчерашнего уныния не осталось и следа.

Эм уже прислал сообщение «Доброе утро, моя королева!», кофе слегка остыл, и его можно было отхлебнуть, а новые книги предвещали хороший день.

Им столько всего предстояло обсудить с Эмилем, и он обещал заехать, свозить её куда-нибудь на обед, но пока можно было ни о чём не думать и погрузиться в перипетии истории.

Вот, например, прекрасное название «Все мои ничтожные печали».

У Киры даже получилось, побуксовав на первых трёх страницах — мысли упорно сворачивали к Елагину (как он? что у него?), двадцать лет вместе просто так из головы не выкинешь, — она увлеклась сюжетом, когда прозвучал звонок в дверь.

Кира отложила книгу.

Странно. Кто это может быть?

Она с недоумением посмотрела на часы и, запахнув халат, пошла открывать.

В дверях стоял Артём.

— О господи! Что-то случилось? — обмерла Кира.

— Нет, нет, всё в порядке. Дед вроде выкарабкивается, мать сказала, навещать его пока нельзя, но показатели стабильные, я по другому делу, — нерешительно топтался он на пороге. Рядом с лицом испуганного зайчонка стояла его девушка Полина. С её волос стекала вода, на плечах таял снег. Артём снял с плеча и перехватил в руках большую спортивную сумку.

— Проходите, проходите, — опомнилась Кира, приглашая их в квартиру.

Принесла Полине полотенце, тапки, тёплые носки. Включила чайник.

Город за окном заметало снегом: он валил крупными хлопьями плотной стеной — соседние дома едва просматривались за белой пеленой.

— Ну, рассказывайте, — усадила Кира детей за стол.

Из еды у неё в холодильнике обычно стояли только всякие глупости: вяленые помидоры, маринованные оливки, сыр с плесенью, вино, но с чем попить чая нашлось.

— В общем, вот, — сказал Артём.

Он притащил на кухню свою сумку, бросил рядом со стулом, и теперь достал из неё какую-то бумагу, положил перед Кирой и стал размешивать в кружке сахар.

Кира бегло пробежалась глазами по документу. Тест на отцовство. Результат отрицательный.

— Это что? — тряхнула она головой, не понимая.

— Глеб Александрович Елагин мне не отец, — ответил Артём. А потом добавил: — В том смысле, что он мне не биологический отец.

— Подожди, — Кира снова потрясла головой. — Он не?.. То есть ты?.. То есть твоя мать?.. — Она выдохнула. — Но как? Но кто тогда?

— Собственно, поэтому мы здесь, — ответил Артём.

— Мы думаем, что отец Артёма — вот этот человек. — Полина положила перед Кирой кучу каких-то газетных вырезок, распечатанных снимков.

— Но мы можем ошибаться. И хотим, чтобы ты нам рассказала, что случилось в Сочи двадцать лет назад. Или, — видя её недоумение, сказал Артём, — давай мы расскажем, что знаем, а ты дополнишь остальное.

Кира перебирала вырезки, пока сын Глеба рассказывал про убийство на заброшенной дороге и не верила ни своим глазам, ни своим ушам.

— Но с чего ты взял, что смерть этого человека как-то связана с твоими родителями? — конечно, не могла не спросить Кира, хотя где-то в душе уже понимала, что это и есть правда.

Правда, которую ей так и не рассказал Глеб. Правда про аварию, в которую они с Ниной попали.

— Потому что у нас есть вот это, — снова наклонился Артём к сумке.

Положил на стол свёрток. Развернул.

В старой байковой тряпке лежало ружьё.

— О боги! — выдохнула Кира.

— Оно хранилось у деда в чемодане на антресолях вместе газетными вырезками. Я нашёл ружьё, когда мне было лет десять. А сейчас Полина нашла вот это.

Он выбрал из кучи снимков на столе тот, где стояли мужчина с мальчиком. Связка каких-то убиенных птиц висела в руке у пацана. Мужчина держал в руках ружьё, на прикладе которого вырезан тот же рисунок.