Глава 56

Говорят, если бы историю «Титаника» писали омары, что ждали незавидной участи в аквариуме ресторана, это была бы совсем другая история — история спасения со счастливым концом.

Если бы историю своей жизни рассказала Нина — это тоже была бы совсем другая история.

— Да где же ты, сука? — сбрасывала она на пол вещи с антресолей в квартире отца, когда ей позвонили.

Она спустила с табуретки.

— Что ты хотела? — спросила трубка недовольным мужским голосом, как бы сразу давая понять, что его обладатель делает ей одолжение, перезванивая. — Привет!

— Привет, дорогой, привет! — противно, слащаво заворковала Нина. — Слушай, помнишь, ты говорил, что взял бы меня на работу? Я надеюсь, ты не шутил?

— Э-э-э, — в трубке повисла пауза. — Ну, как бы нет, но, видишь ли, Нин, нам сейчас не нужны сотрудники, нам и от половины тех, что есть, избавиться бы. — На другом конце натужно засмеялись.

— Но, может, для меня всё же сделаешь исключение? — с привычным нажимом ответила Нина, хотя знала, что крыть ей больше нечем.

— Прости, Нин, правда не могу, я…

Она не стала даже дослушивать это якобы сочувственное блеяние. Отключилась и в сердцах швырнула на диван телефон.

— Сука! — зарычала она. — Сука! Сука! Сука!

На этого козла была последняя надежда. Он был ей не просто обязан, она его задницу из такого дерьма вытащила, что он по гроб жизни должен был ей ноги целовать, но он оказался таким же мудаком, как и все остальные.

Как им было что-то надо, так: Ниночка сделай, Ниночка помоги, Ниночка будь другом, а теперь, когда надо ей — срать они все на неё хотели.

Она теперь никто и звать её никак.

Не административный директор национального медицинского исследовательского центра Минздрава, не человек, знающий все входы и выходы, умеющий организовать что угодно (пристроить, устроить, надавить, повлиять), не дочь влиятельнейшего человека, академика Немирова (её отец теперь просто больной старик), не жена Глеба Елагина (слухи о том, что они разводятся и он её уволил, разлетелись быстрее, чем вирус в закрытом помещении).

Никто. Она теперь никто. И бояться её тут же перестали, и заискивать перед ней больше не считали нужным, и считаться больше и не думали — она перестала быть полезной, и тут же стала никому не нужна. Ни тем, кто её трахал за какую-нибудь ничего не стоящую ей услугу. Ни тем, кто приносил набитые купюрами конверты и незаметно опускал в её карман. Ни тем, кто благодаря её протекции получал привилегии, откаты и пополнял свои счета миллионами.

Её власть кончилась.

И Нина остервенело швыряла вещи, чтобы найти свой последний козырь.

За эту папку Глеб сделает всё. И на работу её возьмёт обратно. И в семью вернётся.

Семьи у них, конечно, никогда и не было. Он и не прикоснулся к ней ни разу как к женщине.

Один раз ей удалось затащить его в постель, когда он напился с горя до беспамятства — какая трагедия, его белобрысая ему изменила! И Нина хотела использовать этот шанс с максимальной выгодой: и Глеба убедить, что он всё сам, и забеременеть. Но что ни делала, как ни старалась его возбудить — Елагин валялся бесчувственным бревном и никакого секса у них не вышло.

Но Нина была бы не Нина, если бы не выставила всё так, будто он был. Если бы его не убедила.

Она убедила, в знак доказательства кардинально поменяла своё поведение, усердно изображая обласканную женщину, а там рано или поздно, как говорится, не битьём так катаньем, всё же затащить Глеба в свою постель в сознании и сделать ребёночка.

Но ничего у неё не вышло. Ни до, ни после.

Не совсем ничего. Но заставить Елагина потерять бдительность у неё так и не получилось.

— Ну и хер с ним! Хер с ними со всеми!

Она, наконец, нашла, что искала — старый чемодан с обитыми железом углами.

— Ещё посмотрим, кто того, — усмехнулась Нина, притащив чемодан в столовую.

Она положила его на стол. Открыла.

Что за чёрт?

Нина вытряхнула все хранящиеся в нём тряпки, засыпав стол сухими апельсиновыми корками.

Перебрала каждую от неподъёмных льняных простыней, слежавшихся и пожелтевших, что достались отцу от его бабки, до дырявых кружевных накидок на подушки, расползшихся со временем.

Но папки с документами не было. Не было ни ружья, ни газетных вырезок.

— Может это не тот чемодан? — подскочила она.

И снова со всех полок полетели на пол коробки, ящики, свёртки — весь старый и ненужный хлам, что отец зачем-то хранил.

Нина подумала, что куда-то сама всё переложила, но забыла и стала открывать всё подряд.

Рвала завязанные узлами старые простыни, в которых лежали бабкины вещи. Вытряхивала на пол содержимое ящиков. Со злости пинала ногами связки старых журналов.

Папки нигде не было. И ружья тоже.

И хер с ним, с ружьём, оно свою роль выполнило и давно стало бесполезным, но папка… за неё Елагин продал бы душу. Он ведь не знал, что нет там ничего особенного, что угробили девчонку по чистому недоразумению: кто бы мог подумать, что в одном маленьком сердце окажется сразу два серьёзных изъяна. Ушивая дефект межпредсердной перегородки, который и считали единственной проблемой сердца его сестры, не заметили аневризму аорты, а она возьми да лопни в самый неподходящий момент.

Глеб полжизни потратил на поиски ответов на свои вопросы, и Нина приберегла их на крайний случай, но, когда момент настал, чёртова папка пропала.

Совершенно обессилев, она вернулась в столовую, упала на стул, преодолев желание по десятому разу перебрать разбросанные по столу вещи.

И вдруг увидела кусок газеты, прилипший к жёсткой стенке чемодана.

Нина отодрала, когда-то собственноручно вырезанную из газеты заметку, и ещё не осознала, что это её полное и окончательное поражение, когда услышала знакомый до боли голос.

— Не это случайно, ищешь?

В дверях с газетными вырезками в руках стоял Артём.