Глава 9

Кира, конечно, понимала, что Нина старше. Она и выглядела как взрослая, и вела себя как взрослая, но всё равно ей нравилась. Спокойная, рассудительная. До сегодняшнего утра Нина даже голос ни разу не повышала, и злой её Кира ни разу не видела.

Ей импонировало, что Нина не носилась с гостями, строя из себя радушную хозяйку. Не рвалась организовывать их досуг — каждый был предоставлен сам себе: хочешь спи, хочешь гуляй, хочешь ешь, хочешь езжай на экскурсию.

Не надрывалась, решая какие-то бытовые проблемы. Могла, конечно, что-нибудь приготовить или спросить, что кому купить, если ехала в город, но чаще готовили Валентин и Глеб, и посуду тоже мыли они. Глеб не выносил грязную посуду, он и дома не ложился, даже после праздничных застолий, пока всё не уберёт, но дома (они жили у Глеба, в его квартире) чаще убиралась Кира, и здесь тоже отпускала их с Валей, беря на себя труд разгрузить — загрузить посудомойку.

Нравилось Кире, что Нина не задавала дурацких вопросов, вроде «Ну, как вам Сочи?», или «Как вам море?», или «Как вам у нас?».

И даже то, что Нине нравится Глеб, Киру не напрягало и не смущало.

Она, конечно, замечала, как Нина провожает его глазами, как невольно оживляется, когда он приходит, как предпочитает сесть ближе к нему, чем к Валентайну. Но это было как-то ненавязчиво и даже естественно — Глеб не мог не нравиться.

Высокий, красивый, спортивный — уже этого было достаточно. А если добавить сумасшедше серые, как грозовые тучи, глаза в обрамлении тёмных, густых ресниц, совершенно неожиданных для его немного грубовато вытесанного лица, безумно красивую улыбку, вышибающую дух, когда она вдруг появлялась на его губах, то уже необязательно быть ни умным, ни талантливым. А он ещё и шутил смешно.

Кира первое время даже глаза на него поднять боялась — настолько он её завораживал.

И краснела как гимназистка, хотя была неробкого десятка, да что там — стервой, красивой, неглупой и уже изрядно уставшей от поклонников.

Она знала, какое впечатление производит на мужчин. Но и Глеб Елагин был не наивным мальчиком, а резким, жёстким хирургом, что работал в травмпункте, куда прислали на практику неумёх с фарм института, которые только мешали и путались под ногами.

— Если ты сейчас заплачешь, будешь резать со мной фурункулы, пока мне не надоест, — сказал он Кире, когда ей пришлось заклеивать надрез.

Фурункул мужчине вскрывал, естественно, хирург, ассистировала ему настоящая медсестра, что-то там промывала, обрабатывала, удаляла. Она бы сама и заклеила, но Елагин кивнул Кире:

— Вы же пришли сюда учиться. Так учись.

Она переволновалась и едва не разрыдалась.

Догадаться, насколько она Глебу понравилась, что у него даже руки тряслись в её присутствии, поэтому он был так строг, зол и серьёзен, она бы не смогла при всём своём желании.

Казалось, он их всех ненавидит, а Киру особенно. За волосы.

— Это, бл…, что? — снял он с себя её длинный белокурый волос. — Девушка, вы куда пришли? В отделение по оказанию срочной медицинской помощи, или в морг, где всем в принципе уже всё равно, что может оказаться в ране и куда вы окунёте свою гриву — в гной, йод или экскременты.

— Простите, — поспешно скрутила она волосы, чтобы засунуть под шапочку. Но волосы у неё были густые и длинные, их было много, а шапочка маленькая.

— Давайте так: сегодня я вам день не засчитаю, а завтра вы придёте его отрабатывать с другой группой, приведя себя в надлежащий вид.

Его грозовые глаза над маской, наверное, метали молнии, но Кира боялась их увидеть — у неё и так подкашивались ноги, когда он стоял так близко.

— Хорошо, — сказала она еле слышно. А потом всё же подняла глаза.

Тогда, наверное, это и случилось.

Их глаза встретились. И всё остальное перестало существовать.

Вокруг что-то происходило. Киру куда-то тянули. Елагину что-то говорили. А они не могли разорвать эту связь, отвести взгляд, оторваться друг от друга.

Он оказался сильнее.

— Что? — словно очнулся Глеб. Закрыл глаза, покачал головой, прогоняя наваждение.

Медсестра повторила. Но Кира и хотела бы, не услышала.

Она слышала только оглушительный набат своего сердца и видела бешено бьющуюся жилку на шее Глеба.

— Да, конечно, — ответил он, словно придя в себя. — Отдал какие-то указания.

А потом внезапно, словно умрёт, если сейчас Киру не коснётся, сжал её запястье. Коротко, сильно и нежно. Скользнув по коже большим пальцем, словно погладил.

А впрочем, почему словно. Именно это Кира и почувствовала — не знак поддержки или одобрения, не пожелание счастливого пути, а ласку — послание мужчины женщине.

И она его услышала. Его молчаливое послание.

Она его больше не боялась. Она его любила.