Глава 11

Любовь – это совокупность всего в человеке, когда сводят с ума даже недостатки. Это желание быть всегда рядом. Дышать с ним одним и тем же воздухом.

(с) Ульяна Соболева. Отшельник

– Они сказали, что наша мама умерла… и папа тоже.

Десятилетняя Кристи-Анна крутила в руках плюшевого мишку. Ей подарил его отец на День Рождения. Он называл ее Аннушкой…а мать упрямо Кристиной. Потому что ей так больше нравилось. Со временем второе имя забылось. Но папа всегда шептал ей на ушко, что она его любимая Анечка. Его ягодка-малинка. Потому что у нее самые алые губки на свете, и она его крошечка, его принцесса. И это оставалось их тайной…ее второе имя, которое нравилось ей намного больше, чем то, официальное, и которое было вписано в ее свидетельство о рождении, а также было дано ей при крестинах. Ей не нравилось, когда ее называли Тина, но мать упорно повторяла именно это имя.

– Тина. Тебе идет. У тебя жидкие волосики, они похожи на водоросли, – и смеялась, что ужасно задевало девочку, и она, как всегда, стараясь не расплакаться, смотрела на мать исподлобья, – не знаю, в кого у тебя такие пасмы. У меня волосы вились, пышные были с детства. А ты и твоя сестра…понятия не имею, почему у вас не волосы, а паутинка. Наверное, в вашу бабку. Ничего, когда вырастешь, перекрасим и завьем. Правда, ума не приложу, что делать с твоими бесцветными глазами…и этими светлыми ресницами. Кажется, что ты без бровей и у тебя лысое лицо. Как и у твоей старшей сестры.

И мать рисовала ей брови и подкрашивала ресницы. Просто обе дочери Первой Леди были голубоглазыми блондинками, как и их отец. Только еще светлее. Скорее, действительно, как их бабушка по отцовской линии. Свекровь, которую Людмила ненавидела и смертельно боялась.

После известия о гибели родителей Анна-Кристина не плакала. Плакать некрасиво. Так учила их мама. Плакать нельзя, потому что плачут только плохие девочки. Из глупых, нищих семей. Необразованные и убогие. Это тоже говорила мама. Она привыкла маме доверять…Притом точно так же говорила и Эллен. А Эллен слушалась даже мама.

А вот папа…папа плакать не разрешал, потому что:

«У папы сердце разрывается, когда его девочки плачут. Давай вытрем носик. Вот так. Сморкайся. Сильнее. Как ты надуваешь шары? Только носом! Дааа, вот так. А теперь марш за стол!»

Карина-Елизавета смотрела на сестру и тоже кусала губы. Вот уже несколько часов они сидят в этой комнате и чего-то ждут. Их вещи собраны, комнаты пустые. Им нужно убраться из президентских покоев. Так положено…когда срок правления окончен или когда…или когда президент мертв.

Ей почти четырнадцать. Она все понимает, и ее до дикости пугает их с сестрой будущее. О смерти родителей пока думать страшно. Если позволит себе, то сойдет с ума. Особенно жутко думать о смерти отца. Ей всегда хотелось вырасти, выучиться и быть только рядом с ним. Она станет юристом, она отучится в военной академии и пойдет по его стопам. В политику.

«Когда ты вырастешь, Лиза, все свои секреты я буду доверять тебе, а пока что выйди из кабинета, мне нужно поговорить с Кириллом Андреевичем, потом я непременно зайду к тебе, и мы поболтаем. Обещаю»

Свои обещания отец всегда держал. Слово Батурина. Это самое сильное заклинание, нерушимое. Все знали, если папа дал слово, то он его выполнит, даже если настанет апокалипсис.

Старшая дочь как-то подписала тетрадь вторым именем, любуясь им и вспоминая, как ласково ее называет отец, но мать порвала тетрадь и выдала ей новую, заставив написать на обложке – Карина Батурина.

– Что за идиотское имя? Лиза! Подлиза! Тебя зовут Карина. Я дала тебе это имя. Мы договорились с твоим отцом, что, если родятся девочки, имя даю я. И это дурацкое второе прозвище – ни о чем. Никто не станет тебя так называть. Лизка. Ужас.

– Папа называет. Ему нравится и бабушке нравилось.

– Ну разве что твой папа. А бабушка…я даже вспоминать о ней не хочу. Все остальные и не слышали его.

– Меня крестили с этим именем.

– Это ничего не значит. Я в крещении Феодосия. Но меня никто так не называет.

– Папа говорит, что Елизавета – королевское имя.

– Допотопное оно. Доисторическое. Только твоя злобная бабка могла давать такие тупые имена: Петр, Анька, Лизка. Ужас.

Мать всегда была резкой, жесткой. Не выбирала выражения. Девочки видели ее только по пятницам, когда отец оставался на весь день дома, или они выезжали куда-то всей семьей. Все остальное время они проводили с Леонорой. Нянькой полячкой и слугами. А также многочисленными репетиторами, учителями танцев, музыки, этикета и всего остального, что должны уметь и знать дочери президента. Но отец почему-то считал, что все свое свободное время они проводят с матерью. На самом деле она даже не заходила пожелать им спокойной ночи, в отличие от Петра.

Иногда Карина-Елизавета просыпалась от того, что кто-то гладит ее по волосам, открывала глаза и видела нечеловечески красивое лицо своего отца.

– Спи, малышка, спи…. Я пришел поцеловать тебя.

И его губы касаются ее носа. Он целовал ее всегда только в нос.

Папы больше нет…И что с ними теперь будет, не знает никто.

В комнату зашел Райский. Точнее, заглянул, удовлетворенно обвел ее взглядом и посмотрел на девочек.

– Уже собрались? А? Карина? Ты проверила, все ли вещи упакованы?

– Называйте меня Лиза. Так хотел папа. Я больше не хочу быть Кариной.

Райский пожал плечами.

– Мне все равно. Как скажешь, так и назову. Готовьтесь, девочки, скоро мы уезжаем.

– Куда?

– Вам там понравится, и вас там ждут. Тихое, мирное место. Никто вас там не найдет. Покой, природа, красота.

Лиза посмотрела в глаза Райскому. Он никогда ей не нравился, казался похожим на крота. Словно он постоянно рыл норы, в тайне от отца, подкапывался куда не надо, чтобы что-то пронюхать.

– Я хочу присутствовать на похоронах родителей! Потом мы поедем!

Сказала девочка и упрямо поджала губы.

– Нет! Это опасно! Твоего отца убили! Это было покушение! Кто знает, на что способен этот ужасный человек!

– Мне все равно! Я должна быть на похоронах. Можете увезти Анну!

– Какую еще Анну?

– Мою сестру. Кристи-Анну. Она не хочет, чтобы ее называли Кристиной!

– Послушай, деточка, на похороны вы не поедете. За вами вот-вот приедет машина и отец Никанор!

– Зачем отец Никанор за нами приедет?

– Потому что смилостивился, вас к себе в монастырский приют заберет. Будете жить, как у Христа за пазухой. В тепле, в сытости и спрятаны подальше от злых глаз.

Из коридора послышался чей-то голос:

– Он приехал. Ожидает вас в кабинете. Вещи уже ввозят в дом. Хочет знать, когда все освободится.

– Я в процессе…сейчас лично доложу господину Золотареву.

Райский повернулся к Лизе.

– Все. Нет у меня времени обсуждать. Дел полно…

Когда он вышел, Лиза почему-то пошла следом за ним. Она…хотела знать, кто это ОН…Кто вселится в их дом. Что за Золотарёв? Это он займет место отца? Почему так быстро? Ведь папу еще не похоронили?

Она шла на носочках следом за Райским…точнее, по его следам к кабинету, пока не затаилась у чуть приоткрытой двери.

– Что с девками?

– Поедут в монастырь. Это лучшее место. Сегодня подпишу документы об опеке.

– Ты? Почему вдруг ты? Мы же договаривались пятьдесят на пятьдесят. Одну я, одну ты.

– Они меня знают, а тебя нет. Кем ты им представишься?

– Какая разница! Пусть сидят в монастыре, а потом отпишут все нам, своим опекунам. Разве не об этом был уговор?

– Тебе мало, что Петьку устранили? Мало того, что ты займёшь кресло?

Голос Райского чуть дрожал, тогда как его оппонент говорил внятно и очень спокойно.

– Держи свое слово!

– Опека будет моя! Я заслужил за эти гребаные годы лизания задницы этому ублюдку!

Ублюдком он назвал их отца…Руки Лизы сжались в кулаки, и она стиснула челюсти. Проклятый слизняк. Когда-нибудь она выцарапает ему глаза.

Прислонилась к щелочке в дверях, увидела силуэт второго мужчины. Он вдруг схватил Райского за горло.

– Ты мне больше не нужен…гнида. Думаешь, я не знаю, как ты сливал меня своему хозяину, как работал и вашим, и нашим?

– Отпустииии…Гриша…отпусти…

– Сука. Достал меня за все эти годы.

Из кабинета доносилась возня, хрипы, стоны. Пока Лиза не услышала грохот. А потом не увидела, как на пол грузно рухнуло тело Райского с широко распахнутыми глазами. Силуэт набрал чей-то номер.

– Зачисть здесь все…у министра случился инсульт, и он скончался на месте. – переступил через труп Райского. – И проследи, чтоб все мои вещи были доставлены сюда. Девками займись. Что там с документами из опеки?

Лиза сделала несколько шагов назад, а потом бросилась в комнату, схватила сестру за руку.

– Бежим…они нас…они нас хотят в монастырь увезти и запереть там навечно.

Я впала в ступор. В какое-то странное состояние, когда функционируешь, все делаешь, живешь, дышишь, но при этом ты, как мертвец.

Только время с Льдинкой хоть как-то оживляло, заставляло очнуться, прийти в себя. На его улыбку невозможно было смотреть без эмоций, он словно вытягивал меня из ледяной пучины отчаяния. Лариса Николаевна не трогала…теперь она больше молчала. Я понимала, что обидела ее, а открытая мною тайна скорее всего повергла в шок, возможно, даже испугала.

Эта женщина дала мне кров, кормила меня, нашла мне работу и любит нас с моим сыном, как родных… а я… а я не сдержалась и наговорила ей гадостей.

Но у меня сейчас нет сил, нет сил признать свою вину, нет сил извиняться, нет сил ни на что. Мне хочется ничего не чувствовать, мне хочется онеметь всем телом и перестать болеть, как развороченная до мяса рана.

Она подошла ко мне сама. Когда я уложила Лешика и смотрела в пустоту, не чувствуя, как по щекам катятся слезы. Как же это ужасно, так и остаться никем. И при его жизни, и особенно тогда, когда его не стало…Никем, не имеющим право даже попрощаться, даже приехать на похороны. Потому что мне, какой-то любовнице, нечего там делать.

Между нами всегда была пропасть, и мы встречались на каком-то нейтральном островке, откуда он всегда мог меня вышвырнуть и закрыть дорогу обратно.

Их будут хоронить вместе. Людмилу, которая умерла на день позже в больнице от чудовищного вируса и…Петра. Даже там они будут вместе. Даже там она будет иметь на него все права. Ничего не изменилось и не изменится никогда…Несмотря на развод.

А меня просто нет и никогда не было. Я просто жалкая былинка в урагане его жизни. Меня давно унесло ветром… и обратно уже не вернуться и не упасть на пепелище моей огненной страсти к монстру, не прикоснуться к нему, не поцеловать гладкий лоб, не тронуть пальцами волос.

Лариса Николаевна села на край постели и тронула меня за плечо.

– Прости…, – тихо сказала она, и я вздрогнула всем телом, обернулась к ней и увидела, что и ее глаза наполнены слезами, – ты была права. Я…словно сошла с ума, я словно хотела осуществить все, что не успела моя Ксения. Я действительно видела ее в тебе и на какой-то момент даже поверила, что это она вернулась…моя девочка. Все эти годы, после ее смерти с моим внуком в утробе, я не жила, а существовала. Смысл жизни исчез, был похоронен вместе с ней и нерожденным малышом. Я вдруг потеряла абсолютно все и стала одинокой сиротой. Мне хотелось умереть…но не хватило смелости. Я пробовала. Честно пробовала, а потом трусливо рыдала и просила их простить меня, что не могу прийти прямо сейчас.

Каждый день рассматривала ее фото, а каждое воскресенье ездила на кладбище. Я не трогала ее вещи, не входила в ее комнату. Здесь везде был музей…словно надеялась, что однажды она вернется, и все останется точно таким же, как и до ее ухода. А потом появилась ты. И мир снова заиграл красками. Я очнулась, мне захотелось жить…Прости. Конечно же, ты – не она, конечно же, ты не обязана выходить за Мишу, не обязана сделать то, что не сделала моя дочь. Я действительно решила, что ты – это она, и возложила на тебя все то, что возлагала на нее. Я даже начала этим жить, дышать…не давая жить и дышать тебе.

– Это вы…вы меня простите!

Я рывком обняла ее за шею и спрятала лицо у нее на груди, содрогаясь от слез.

– Простите…это ужасно – потерять своего ребенка, это так ужасно. Я не имела права говорить вам все это…Ну и что, что я стала для вас ею. Мне не трудно…мне даже льстит, что меня можно любить так же, как и вашу милую девочку. Слишком хорошую, умную, нежную. Я бы хотела быть похожей на нее… а не на себя саму.

– Имела право говорить. Должна была. Иначе я бы не очнулась и не поняла, что ты…не Ксения. И что я люблю тебя, как свою родную дочь, но другую. А еще…еще я хотела сказать, что если похоронишь себя, то вряд ли сможешь воскреснуть.

Я и не хотела воскресать. Меня уже и так давно нет. Есть человек, который обязан вырастить сына, обязан жить так, как нужно, обязан функционировать, но все краски словно смазались, и мир стал черно-белым. Единственное цветное пятнышко – это мой малыш. Как яркий отвлекающий эпизод в черно-белом фильме. Только на нем концентрируешься. Все остальное слишком блеклое и унылое.

Я всхлипывала, с трудом выравнивая дыхания, чувствуя, как старческие ладони гладят меня по голове, прижимаясь к женщине и невольно понемногу успокаиваясь. Но как преодолеть боль? Как справиться с ней? Как утолить ее голод, если она сжирает меня и обгладывает до костей? Мне кажется, я схожу с ума, кажется, что в моей голове постоянно звучит его голос и мой собственный, который топит его в болоте ненависти. Но даже жить вдали от него и знать, что он есть, знать, что он дышит, ходит, смеется, существует, намного легче, чем смириться с тем, что его больше нет.

Как люди проживают эту боль? Где берут силы дышать? Говорят, потом станет легче…Но я в это не верила.

Я не хотела засыпать в ту ночь. Я боялась уснуть, потому что утром должна была пройти церемония прощания и похороны. Я всю ночь сидела перед свечой и смотрела на свое отражение в окне. Последними моими словами ЕМУ были проклятия. И у меня больше никогда не будет шанса сказать, как я его любила. Никогда.

Просто прошептать «Я люблю тебя, проклятый деспот, я так безумно всегда люблю тебя…что же ты сделал со мной? Как перестать болеть тобой, как вытравить тебя из своего сердца…?»

Задремала на рассвете, уронив голову на руки. Проснулась от того, что Лариса Николаевна тронула за плечо.

– Идем. Церемония прощания в прямом эфире. Другого шанса увидеть уже не будет. Идем, моя девочка. Это важно. Нужно попрощаться пусть даже так, иначе не сможешь отпустить.

– Я и так не смогу…

– Но будет завершенность. Идем. Я покормила Льдинку, и он снова уснул.

Уже второй день у меня не было молока. Пришлось покупать смесь и кормить малыша ею.

По телевизору показывали площадь, наполненную людьми. Они идут с цветами, плакатами. Женщины в черных платках. Что-то говорит диктор, и я лишь могу разобрать, что-то насчет похорон вместе…

– Несмотря на развод не было никаких распоряжений насчет похорон президента и Первой леди. Приближенные люди и дочери приняли решение похоронить усопших вместе. 152e1bc

Камера ползет по лицам людей, по окружившим два гроба охранникам и какой-то толпе совершенно незнакомых мне людей. Я только смогла различить среди них Эллен. Как камера перепрыгнула на гробы, и я тихо застонала, сжимая руки в кулаки.

Издалека мне был виден профиль Петра, колени подогнулись, и я с трудом удержалась, чтобы не упасть.

– Так как гробы с телами находятся в непосредственной близости друг от друга, а врачами до сих пор не установлен точный диагноз покойной Людмилы Филипповны, доступ к телам ограничен. Попрощаться можно на расстоянии, операторов также не подпускают на расстояние ближе пяти метров.

Но я его не слышала… я, шатаясь, отошла к окну. Не могу смотреть. От боли, мне кажется, я задохнусь.

К дому подъехала машина…Минибус черного цвета. Я смотрела на него отрешенным взглядом, пока не увидела, как из него выходит…Гройсман и направляется к дому.

Бросилась к двери, распахнула, выскочила на улицу, отворяя калитку, и встретилась взглядом с непроницаемыми глазами Карла Адольфовича.

– Заносите! – крикнул он кому-то!

Перевела взгляд на машину и увидела, как двое здоровенных мужиков вытаскивают кого-то, удерживая под руки.