Глава 12
А еще на меня никто никогда так не смотрел. Я такой голод видела лишь в глазах наркоманов, которых привозили к нам в дичайшей ломке. Они точно так же смотрели на шприц в моих руках. И мне было жутко, что он хочет не только мое тело. Он хочет всю меня.
(с) Ульяна Соболева. Отшельник
Мне не нужно было узнавать. Я узнала и так. Потому что сердце не просто задергалось, оно зашлось в диком, оглушительном вопле. Я бы закричала, но голос пропал. Словно связки свело судорогой, сдавило горло. Смотрю на светлые волосы с тонкой ниточкой серебра и чувствую, как пол уходит из-под ног, как начинает крутиться комната. Кажется, я сейчас упаду. Потому что от облегчения, радости и одновременно нахлынувшего отчаяния затошнило.
– Нет на это времени! Никаких обмороков и соплей! Потом! Куда нести? Нужно место, где его не увидят и не найдут. Быстрее! Мы у всех на виду!
Я почти ничего не слышу, меня слишком трясет, меня буквально подбрасывает, как в ужасной лихорадке, даже зубы стучат. Мне очень хочется кричать, и я не могу. Только издаю сдавленные звуки, как парализованное животное. ОН ЖИВ! ЖИИИИВ! Или это я умерла, и мне все кажется…
– В погреб!
Послышался голос Ларисы Николаевны. Он был на удивление четким и сильным. Отрезвил меня от ступора.
– Несите в погреб. Правда, там узкая лестница! Один пусть спустится вниз и держит за ноги. И осторожно, там слева банки с консервацией!
– Где погреб?!
Она указала рукой на кладовку.
– Там откидная дверца в полу. Выключатель справа. Люк не закрывайте, в погребе света нет – лампа перегорела. Марина, посвети им фонариком!
Гройсман кивнул своим людям, и они потащили Петра в сторону кладовки. Я вся то холодела, то горела от жара. Вся тряслась, шла за ними, прижимая руки к груди. Успела заметить, как распахнулись полы пальто, и вся грудь раненного обмотана пропитанными кровью бинтами. Белая рука безвольно свисает почти до пола. И мне до дикости хочется схватить ее и сдавить обеими руками. Его рука…его такая любимая мною рука, с длинными пальцами, с аккуратной, но очень широкой пластиной ногтей. Хочу прижаться к ней губами, ощутить, что она теплая…ощутить его тепло, а не этот мертвый холод.
– Осторожно, олухи! Его нельзя трясти! Один внизу, один вверху! Спускаем медленно!
Карл Адольфович метался возле люка, потом полез следом за нами.
– Темень хоть глаза выколи! Свети сюда! Они не видят, куда нести!
– Я… я сейчас одеяла принесу и чистые простыни! А ты вниз спустишь, Марин! Давай! Что стала? Идем со мной! Марина!
Толкнула меня в плечо, и я дернулась всем телом, словно очнувшись ото сна.
Пока спускалась по лестнице, ноги тряслись так, что казалось, я сейчас упаду, а руки соскальзывали с перил. Низ живота сводило спазмами, и сердце не просто билось, оно выскакивало из груди. Мысли о том, что он жив, сменяли мысли о том, что он без сознания и что потерял много крови. Его принесли ко мне и…оставят здесь.
Одеяла бросили в углу погреба, на них постелили простынь, подушку и осторожно положили на них Петра. Я бросилась к нему, но Гройсман удержал за локоть.
– Все сантименты потом и рыдашки тоже. На меня посмотри!
Перевела обезумевший взгляд на его бледное морщинистое лицо. Сейчас он мало походил на того слабовольного, немного трусоватого Гитлера из обслуги. Я вдруг увидела его истинное лицо…то, что пряталось под привычной маской старого, немощного еврея.
– Твоя немота – залог его жизни! Если кто-то узнает, где он – убьют вас всех и твоего сына, и тетку эту сердобольную, хахаля твоего, и даже их собаку с хомяком, поняла? Все изменилось! Он больше не президент! Его жизнь не стоит и гроша, а смерть принесет многим облегчение и свободу действий.
Кивнула и судорожно сглотнула, чувствуя, как все во рту пересохло.
– Вам ничего не привезут, ничем не помогут. Если что-то будет нужно, все достанешь сама. Деньги будут на той карте, что я тебе дал. Ему нужны капельницы, уколы, промывание раны.
– Я уничтожила карту…
Сунул мне в ладонь бумажку.
– Здесь протокол лечения по дням, дозировка. Может выжить, а может и нет. Рана серьезная, хоть и не смертельная. Пулю извлекли. В больницы нельзя, никуда нельзя! Для всех он мертв, потому что так или иначе будет мертв. Найдут и добьют! На…другую карту. Снимешь отсюда сколько надо. Пока что расплачивайся ею.
Пластик обжег ладонь. Сколько этих карт я уже получила.
– А…
– Бэ! Не спрашивай! Не смогу ответить ни на один вопрос. Либо выхаживай, либо дай умереть и где-то похорони потихоньку. Это все, что я могу для него сделать. Я тоже жить хочу, как ни странно. После переворота он вне закона, несмотря на большое число приверженцев. Его должность уже занята, временное правительство…сукины дети, бандитское кодло, пришло к власти. Здесь единственное место, где его не станут искать…если вдруг обман будет раскрыт.
– Но…те, кто знают.
– Рты давно закрыты. Об этом позаботились.
– Я…не врач. Я не умею. Я… уколов никогда не делала. Как мне быть? Каааак? Ему нужна больница! Ему нужно…
Схватил меня за плечи и сильно сжал:
– У него есть только ты…И все. Больше никого и ничего.
И это уже было сказано совсем другим тоном. Каким-то сочувствующе обреченным. Но настолько проникновенно понятным, что я ощутила, как обожгло склеры глаз.
– А… а кто тогда там в гробу? – кивнула в неизвестном направлении.
– Какая разница? Все. Про мой номер забудь. Врача нельзя, никого нельзя. Удачи.
И пошел вверх по лестнице. А я так и осталась стоять возле раскиданных одеял и лежащего на них человека без сознания, с запрокинутой головой, приоткрытым ртом. Все бинты пропитались кровью, и от одного взгляда на них у меня все сжалось в груди. Медленно опустилась на колени и посмотрела в мертвенно бледное лицо со впалыми глазницами, огромными синяками под ними. Губы сильно пересохли, и на них запеклась кровь. Он слегка дрожал…Невольно прижала руку ко лбу и тут же одернула – горячий. От прикосновения все тело пронизало током, слезы сами собой потекли по щекам. Уловила слабое дыхание и судорожно всхлипнула.
– Нужно колоть антибиотик, вливать внутривенно. Возможно заражение, неизвестно, в каких условиях извлекали пулю, если в больницу нельзя было везти.
Вздрогнула от голоса Ларисы Николаевны. Как тихо она спустилась сюда, или это я ослепла и оглохла.
– И…как? Как мы это сделаем? Я ничего не умею…
– Я умею! Дай мне бумажку!
Резко посмотрела на нее снизу вверх.
– До того, как пойти в пединститут, я окончила медучилище. В универ не поступила. Денег не хватило и связей. Иди за лекарствами, а я сооружу штатив, и что-то придумаем. Давай. Время работает против него. Черт! Знала бы, что придется лечить самого президента, нашла бы деньги на универ. Не стой, Марина, не стой. Все потом…Он жив! Но это ненадолго, если ты не возьмешь себя в руки!
Спотыкаясь, вскарабкалась наверх. Все происходило как во сне, как будто это не я, а кто-то другой, совершенно обескураженный, растерянный и отчаявшийся. Список с лекарствами оказался безразмерным, и к такси я бежала с огромными пакетами.
Потом обратно в дом. Метнулась к Лешке – спит. Как будто знает, что мне сейчас нужно время, и крепко спит. Мой хороший малыш.
***
– Марина! Неси сюда все настольные лампы из дома, мне нужен свет.
И я несла в подвал все, что смогла найти, все удлинители и лампочки, создавая более или менее яркий свет.
– Спирт налей мне на руки! И давай перчатки! Кошмар, у него все вены ушли…Перетяни жгут вот здесь повыше локтя. Я установлю катетер в вену….
Штатив соорудили из швабры, примотали к ней срезанные пластиковые бутыли и в них установили пузырьки с лекарствами.
– Следи. Как закончится, переставь сюда систему, поняла? Иголкой воткнёшь в середину, а вторую иголку сюда, чтоб воздух не мешал. Я пойду наверх, посмотрю, как там Лешка, и приготовлю поесть. Потом тебя научу капельницы ставить…
Когда за ней наверху закрылась дверца, я уткнулась лбом в пол рядом с ЕГО головой и замычала. Сдавленно, гортанно, не узнавая свой голос. Замычала с облегчением, с ужасом, с отчаянной тоской. Скользя лбом по полу, прижалась лицом к его волосам и судорожно втянула их запах. Крови, пота, болезни, грязного тела. Запах ЕГО жизни. Затряслась всем телом в рыданиях, хаотично касаясь дрожащими губами этих волос и сжимая руки в кулаки.
Это была самая страшная ночь в моей жизни. Я никогда не думала, что человека может настолько трясти от ужаса. И меня трясло…вместе с ним. Пока все его большое тело горело в лихорадке, сухое, кипящее от жара. И я меняла капельницы, протирала его лицо влажным полотенцем. Пусть хоть немного спадет температура, хоть чуть-чуть. Не помогают даже сильные препараты, которые мы ему вводим.
Мне было страшно спать. Казалось, что закрою глаза и что-то пропущу. Пока я не сплю, я могу контролировать, могу как-то влиять на ситуацию. Глупо, конечно. Ничего я не могла.
От меня и от Ларисы Николаевны ничто не зависело.
– Только его организм, иммунитет, его желание жить. Медицина – это не волшебство.
– Но медицина – точная наука. Дал вот это – получил вот это. Разве нет? – с надеждой спросила я, неосознанно перебирая пальцами волосы Петра. Они влажные от воды, прилипли к воспаленному лбу, лезут ему в глаза.
– Да, медицина – точная наука, но человеческий организм не изучен досконально. Например, что мы знаем о мозге? Какую часть его изучили? С десяток процентов? Все остальное неподвластно даже самым светлым умам. На любое лекарство реакция может быть самой непредсказуемой. Берутся лишь статистические данные. Процент тех, на кого подействовало так или иначе…но кто сказал, что ты попадешь именно в этот процент?
– И…и что это значит?
– Это значит, что иногда нужно молиться Богу, девочка. Иногда чудеса можно ожидать только от него, особенно, если медицина бессильна.
– Бессильна?
Я схватила ее за руку, задыхаясь от отчаяния.
– Я… я увидела его живым не для того, чтобы потерять!
– Кто знает…может быть, ты увидела его живым, чтобы попрощаться…и за это тоже нужно сказать спасибо.
– НЕТ! Мы ведь…мы ведь все делаем как нужно. Колем антибиотик, противовоспалительное, что там еще прописали эти доктора…мы же, мы промыли рану.
– Рана гноится, у него жар. Возможно, уже начался сепсис, и без анализов мы ничего не узнаем. Мы даже не можем понять – купировался острый процесс или нет. Он…задыхается, и мы даже не знаем уровень кислорода в его крови, не знаем, насколько страдает сердце. Не знаем его анамнез. Там…под рёбрами шрам явно от ножевого. Кто знает, какие последствия были после. Шрам довольно свежий.
Я дернулась всем телом, и мое сердце настолько болезненно сжалось, что я невольно схватила губами воздух. Это та рана, которую нанесла я.
– Молись, Марина. Чудеса случаются…но я бы сильно не надеялась. Он плох. Это видно сразу. Прости. Не люблю врать и давать ложные надежды.
– И…и мы просто будем смотреть? Нужно везти его в больницу! Плевать и…!
– На что плевать? На твоего сына? На тебя? Черт со мной уже, да? И черт с тобой! Но Льдинка…ты хочешь, чтобы его убрали? Думаешь, никто не знает, чей он сын? Тот человек сказал тебе…
Я отчаянно застонала и склонилась над Петром, смачивая его шею, грудь влажной тряпкой. Мне больше не хотелось ее слышать, мне хотелось, чтобы она ушла. Хотелось, чтобы замолчала и не говорила мне то, что я не хочу…знать. Пусть не говорит мне о смерти. Я больше не хочу ее видеть, не хочу!
Лариса Николаевна почувствовала мое отчаяние и тихо поднялась по лестнице наверх, оставляя меня наедине с Петром.
***
Да, я молилась, очень тихо, шепотом. Над свечкой и образом Святой Богородицы, склонившись возле раненого, который так и не пришел в себя. Жар только усиливался, и он метался на подушке. Горячий, как кипяток. Глаза под тонкими веками мечутся, сжимаются кулаки. Он мычит и стонет. Потом затихает, и мне становится страшно, я хватаю его за лицо, всматриваясь в острые черты, прислушиваясь к дыханию, и, убедившись, что он дышит, касаюсь губами его губ, пачкая их солью, которая разъедает мне глаза. Нет ничего страшнее бессилия. Когда ничего не можешь сделать. И едва мои губы прижались к его губам…он вдруг громко произнес мое имя.
– Ма…ри..на…
Лихорадочно всматриваюсь в глаза, но они закрыты. Он все так же без сознания. Он бредит. И мое имя, оно звучит так страшно и так прекрасно, что у меня все тело покрывается мурашками.
– Ссу…ка…ненави…жу.
Обреченным рыданием прижимаю его голову к своей груди, зарываясь ладонями в волосы. Ненависть лучше…лучше, чем забвение. Пусть ненавидит. Пусть ненавидит и помнит обо мне даже в бреду. Я ведь тоже его ненавижу. Так обреченно, так безумно больно его ненавижу, что умру сама, если его не станет.
– Я ее ненавижу…она тварь. Шлюха…проклятая шлюха…предала меня…ложь…все ложь…сдохни…
И это больно. Невыносимо больно. Знать, что даже в бреду он меня так презирает. Но руки не разжимаются, и я глажу его волосы. Мечется в моих руках, выгибается, стонет и падает на подушку. И я в отчаянии ломаю себе руки, сжимаю пальцы.
– А я люблю тебя…слышишь? Айсберг! Я тебя люблю…будь ты проклят! Твоя шлюха…твоя тварь тебя любит! Не думай сейчас меня бросить!
Кулаками по подушке и лбом к его горячему лбу. Как же мне это пережить? Как справиться? Я не хочу его отпускать. Не могу отпускать. Сцепила руки с его руками. Такими горячими, сухими. И хочется выть от понимания, что больше эти руки могут не прикоснуться ко мне никогда.
– Пожалуйстааа…Петя…прошу тебя, не уходи. Слышишь? Не уходи от нас…от меня и от твоего сына. Пожалуйста.
Но он уже даже не стонет, запрокинул голову и тяжело дышит.
– Прощайся, Марин…это конец. Он агонизирует.
Голос Ларисы Николаевны заставляет меня зайтись от панического ужаса, от адского отрицания. Отрицательно качая головой. Истерически хватаясь за его лицо, поглаживая скулы, обтянутые матовой кожей. Я уже не плачу, я тоже в агонии. Меня всю трясет.
– Нет! Нееет! Вы не знаете! Он не может уйти! Не может! Он…он же не видел нашего сына! Не видел Льдинку. Он…он же не знает, как…не знает!
Вскочила с пола и шатаясь побежала по лестнице вверх, ничего не видя из-за слез, содрогаясь всем телом, чувствуя, как холодный пот течет по спине и сводит судорогами живот. Я обезумела. Меня разрывает от боли. Забежала в спальню. Малыш крепко спит, и я осторожно взяла его на руки, прижимая к груди…бегу обратно.
– Зачем? – шипит Лариса, но я не слышу, я уже у ложа Петра, стою на коленях и медленно кладу ему на грудь нашего сына.
– Это…это наш мальчик, Петя. Наш ребенок. Твой сын. Почувствуй его…он маленький, и он…он так похож на тебя.
Малыш склонил головку и продолжил спать, трогая маленькими пальчиками воспалённую кожу на груди своего умирающего отца. И я задыхаюсь от слез.
– Он…он бы любил тебя, слышишь? Он и я. Мы бы любили тебя…и будем любить. Ты только не уходи. Слышишь? Умоляю. Не уходи…обними своего сына. Прошу тебя. Знаю…знаю, что ты его не хотел, но он твоя кровь, частичка тебя и меня. Нашей любви…пусть ее и не было никогда. Чувствуешь? Его маленькое сердечко бьется рядом с твоим…Не уходи. Заклинаю…ради нашего сына!
Наклонилась низко, прижимаясь лицом и к головке малыша, и к лицу Петра. Мне так страшно, что это последние мгновения, что сейчас все оборвется, и я…меня тоже не станет.
– Н…не ухожу…
Хриплый, срывающийся голос, словно разрезал напряженную, мрачную и гнетущую тишину, и я резко подняла голову…увидела, как широкая мужская ладонь легла на спинку малыша, и встретилась взглядом с затуманенными синими глазами, подернутыми дымкой лихорадки. Его глаза…мои глаза. Такие адски любимые глаза, такие ненавистно-любимые глаза. Как же я хочу, чтобы они смотрели на меня. Пусть с ненавистью, пусть с яростью, пусть с равнодушием. Пусть только смотрят.
– Ма…ри..на… – каждым слогом полосуя мне сердце.
И глаза снова закатились, закрываясь синеватыми веками. Моя рука метнулась к его лбу…он стал влажным. Жар начал спадать.