Глава 13

Люди боятся, а еще больше – стыдятся нищеты. Прячут ее под видимым благополучием, под картонными декорациями якобы удавшейся жизни. Чтоб никто и подумать не мог, что помада не брендовая и духи турецкая подделка, если и на это хватало денег.

(с) Ульяна Соболева. Отшельник

Когда-то его дед раввин говорил:

«Карл, ты не обязан рисковать жизнью и умирать ради кого-то, но ты обязан сделать все, чтобы кто-то не умер из-за твоего бездействия».

Двойственное высказывание, вполне в стиле деда Мойше, но в то же время умное и очень сильное по своей сути. Все, что говорил дед, он очень хорошо помнил, как заповеди из Танаха.

Гройсман…совсем другую историю придумал для всех. Совсем другую и для Марины. Потому что его настоящая история не была настолько привлекательной. Он придумал себе и дочь, и жену Сару. Особенно когда Марину жизни учил…Когда вез ее после того удара ножом…

«– Зачем вы все это делаете?

Он на меня не смотрел, смотрел на дорогу.

– Когда-то давно у нас с женой была дочь. Раиса. В твоем возрасте она связалась с плохой компанией и сбежала из дома. Ее нашли у дороги. Изнасилованную, избитую и мертвую. Потом их нашли, судили. А мне то что…Дочку уже не вернуть. Жена умерла спустя год, после инсульта. Я много раз думал о том, что было бы, если бы поехал за ней тогда. Если бы не психанул и не сказал, что мне плевать на нее и она мне больше не дочь…И…Сара так говорила. Что это я виноват.

– Вы не виноваты…Дети не всегда вырастают такими, как хотят родители.

– Виноват. Родитель всегда виноват. Мы взрослые. Мы должны быть умней. И ум этот не в гордыне, не в том, чтобы победить, отвернуться спиной, а в том, чтобы уметь протянуть руку своему ребенку, даже когда он держит дуло пистолета у твоего виска. Кто знает…может быть, если мы протянем руку, это окажется не пистолет, а букет цветов. Кто знает, что могло бы быть, если бы мы всегда протягивали руку первыми своим детям, а не ждали, пока они придут перед нами извиняться или удовлетворят наши амбиции и исполнят наши мечты, закроют наши гештальты. Гордыня – грех…

Я ничего ему не ответила. Да он и не говорил со мной. Он говорил с самим собой и не нуждался в моем утешении или поддержке. И ведь именно сейчас, именно со мной он и закрывал свой гештальт. Делал то, что когда-то не сделал для своей дочери.

Мы остановились возле заправки, и Гройсман вручил мне пакет с вещами.

– Иди в туалет, обмойся и переоденься. Я буду ждать тебя здесь».

Но ведь все было не так на самом деле. И воспоминания о том, как было на самом деле сводили с ума.

Карл не стал раввином. Не потому, что не хотел, а потому что жизнь так сложилась. Работать в автомастерской выгоднее. А еще Карл любил машины и знал о них все. Как устроены, что едят, от чего быстрее бегают, и даже пытался изобрести им крылья, чтоб могли и взлететь. А еще он мечтал, что когда-нибудь сядет за руль правительственной Волги и прокатится с ветерком.

– Почему тебя зовут как фашиста? Карл! Ты же еврей!

Зло кричал Изя Фельдман и толкал щуплого Гройсмана в плечо.

– Так звали моего деда и великого Карла Маркса, и он был евреем!

Отвечал Гройсман и поправлял очки указательным пальцем.

– А твой отец – Адольф! Он, как Гитлер! Бить Гитлеровское отродье!

И его били. Палками. Свои. Такие же жиды, как и он. Били беспощадно и жестоко. Отца звали Адольфом, потому что он родился в Германии, где многих еврейских мальчиков звали Адольфами.

Позже они пожалели, что там родились, позже у них отобрали дома, имущество, выбили золотые зубы, оторвали пальцы вместе с кольцами и согнали в гетто. Потом Гройсманам удалось сбежать…Не всем. Одному проценту из огромной еврейской семьи. Только деду и отцу Карла. Остальных расстреляли, сожгли, сослали в концлагеря. Их с дедом тоже хотели сослать, погрузили в эшелон и отправили прямиком на Польшу. Им относительно повезло. Эшелон разбомбили. Адольф успел сбежать, а его отца разорвало на куски. Потом он не раз скажет, что лучше умереть мгновенно, а не мучиться годами в жутких местах типа Аушвица.

Адольфу тогда было четырнадцать. Он скрывался в лесу с польскими партизанами, подрывал немецкие колонны, поджигал дома офицеров, остался без левого глаза, потому что попался и его пытали. Правый выколоть не успели – партизаны вошли в деревню. Вырезанная на груди шестиконечная звезда превратилась в белый, нагрубевший шрам и не давала забыть о том, кто он такой на самом деле до конца его жизни.

Потом, после рождения единственного сына, Адольф будет рассказывать ему, как эта звезда появилась, чтобы знал и всегда помнил. Не имя говорит о человеке, а человек делает свое имя.

В Польше, уже после войны отец встретил Мирьям, дочь раввина, и женился на ней. Через время родился Карл, названый в честь погибшего деда. Мирьям умерла в родах, а Адольф больше не женился. Он говорил, что всего, что нужно в этой жизни, уже достиг. Дом построил, дерево посадил и сына родил.

Вместе с тестем они пережили два погрома, перебрались с Западной Украины в Россию и наконец-то зажили более или менее спокойно.

Но это никому не было интересно. Гройсманы были богаты, а богатых обычно ненавидят. Богатые громко сказано, но зажиточными точно были. Ведь у них своя мастерская, ведь у них ремонтируют свои машины многие известные люди…Гройсман «поставит на ноги» любую тачку, даже ту, что списали в утиль.

– Вы не евреи. Вы фашисты. Твой отец немец! Он специально сказал, что он еврей, чтоб его не казнили! Фашист! Фашист!

Карл никогда не жаловался отцу. Говорил, что упал или ударился. Пока Адольф сам не стал свидетелем очередных издевательств. Тогда его звезду увидели все…Больше Карла никто не трогал, но и дружить не спешили. А ему было наплевать. Лучшие друзья Гройсмана младшего – это машины.

Когда Карлу было двадцать, в мастерскую приехал сам генерал Васенков. Ремонтировать свой правительственный автомобиль, на котором попал в аварию и пытался скрыть ее последствия. С ремонтом Гройсман справился быстро, а потом сел в крутую тачку генерала и с ветерком прокатился. Да так прокатился, что за ним следом увязались менты. От ментов Гройсман умело ушел, потому что машину водил, как Бог.

Вместе с ментами был и сам генерал. Когда наряд вошел в мастерскую, Адольф приготовился к тому, что сына сейчас расстреляют на месте…И ошибся. Васенков позвал парня быть личным водителем. До переезда в столицу Адольф не дожил ровно неделю. Он умер от инфаркта. Прямо в своей мастерской, под машиной. Но деда Карл забрал…того взяли в синагогу, и очень скоро он стал главным раввином.

Потом будут годы службы, дружбы и заблуждения о хорошей жизни, которая вдруг началась у еврея Гроси. Он женился. Точнее, его женили. На скромной девушке Томе. Не еврейке.

Но это не имело значение. Тому Карл полюбил…а она умерла от туберкулеза. Ему сочувствовали, генерал пил с ним водку и угощал салом и солеными огурцами. Они были лучшими друзьями. Гройсман знал столько, сколько не знала ни одна разведка. Был вхож в дом, возил в школу генеральскую дочку, нянчился с ней и читал сказки по вечерам, когда ее мать была занята светскими приемами.

Люду Грося любил. Она была ему как дочь. Своих детей у него не было.

– Милка моя души в тебе не чает. Просит, чтоб только ты ее возил. Так что теперь ты в ее распоряжении. Меня Остапов возить будет. Я тебе всецело доверяю самое драгоценное, что у меня есть. Да и вообще, доверяю.

Доверял. До поры, до времени. Пока генерала не ограбили. И из друга жидовская морда стал проклятым вором и жадной тварью.

Синагогу разнесли в щепки, избили старика Мойшу, нашли золото. Старик умер в больнице, Карла чуть не расстреляли. Спасла Людмила. Тогда она была нежной девочкой со светлыми волосами.

Карла всецело отдали в ее распоряжение… И он был верным псом. Молчал. Многое видел и на многое закрывал глаза. И…рожать тогда тоже ее отвез он.

– Ты…ты мне верен, Карл. Ты мне роднее отца…сделай для меня кое-что. Заклинаю.

Шепчет Людмила после тяжелых родов запекшимися губами.

– Что угодно, дорогая, просите, что хотите.

Дурак. Он думал, что его попросят о чем-то особенном, о чем-то возвышенном. Людмила тогда схватила его за руку и просипела:

– Убей ее. Задуши, утопи, закопай.

– Кого? – тихо переспросил Гройсман, содрогнувшись от ужаса.

– Отродье! – и указала пальцем на колыбель, – Она меня погубит! Если Петя узнает – разведется, а отец мне голову оторвет… а если…если убить ее, то никто не узнает. Я вернусь домой как ни в чем не бывало.

Он молчал, когда она трахалась с кем попало, он молчал, когда она пила и нюхала уже тогда модный кокаин. Молчал и покрывал ее. Он выполнял все ее приказы…потому что дед Мойше учил своего внука быть всегда благодарным. Но никто не учил Гройсмана быть детоубийцей.

– Я не могу…

– Что? Ты отказываешь мне?

– Я не стану убивать младенца…Людмила Филипповна.

– Ты смеешь ослушаться? Ты забыл, кто тебя спас? Забыл, благодаря кому ты жив?

– Я все помню.

Опустил голову…

– Тогда сверни ей шею. Мне насточертел ее плач! Немедленно! Или я вышвырну тебя из дома, и ни одна семья не возьмет тебя на работу. Сдохнешь с голода или…или сошлю тебя куда подальше!

Подошел к колыбели, взял подушку со стола, приподнял над крошечным личиком и…не смог.

– Я…могу вас от нее избавить, но не убить.

Хрипло сказал он и повернулся к молодой женщине, сжимая подушку дрожащими пальцами.

– Значит избавься. Но лучше убить…

И он избавился. Отдал малышку Надежде…чьи тайны были известны одному из самых осведомленных людей в генеральском доме.

Потом он будет списывать приказ Людмилы на послеродовую горячку, будет ждать, когда та спросит о малышке…будет ждать и дождется лишь одного – Людмила больше не пожелает видеть его в своем доме. Она прикажет его уволить.

– И куда я пойду?

– Куда хочешь. Дам рекомендации…мы больше не нуждаемся в твоих услугах.

Последний раз Гройсман должен будет отвезти Петра в загородный дом…И по дороге расскажет, что уходит со службы. Именно тогда Петр возьмет его управляющим. И фактически подарит новую безбедную жизнь.

– Я возьму тебя к себе только с одним условием – ты будешь верен мне, как пес. Ты будешь всегда на страже благополучия моей семьи, и все тайны этого дома умрут вместе с тобой.

– Я вернее пса…поверьте!

И Петр ему поверил.

А спустя несколько лет привез в дом…ту самую девочку, над которой Гройсман занес подушку, но так и не смог опустить руки. Девочку с темными кудряшками и зелеными глазами. Марину.

***

– Дедушка, Карл, а когда мы полетим на самолете?

Отвлекся от мыслей и обернулся к светловолосой малышке, которая сидела вместе с ним за столом, пила чай и болтала маленькими ножками. В руках у нее старая немецкая кукла. Которую когда-то отреставрировал Адольф для Мирьям. У куклы закрываются и открываются глаза, и она говорит «мама», если ее положить на спину.

– Сегодня ночью.

– И я смогу взять с собой Матильду?

Матильду…Матильду он не отдавал никому и никогда. Когда-то мечтал, что у него родится дочь. Но дочери так и не случилось. А сейчас почему-то ответил:

– Да…ты можешь взять с собой Матильду.

И посмотрел на сестру белокурой девочки. Она стояла у окна и трогала тонкими пальцами листья фиалки на подоконнике. Сама похожа на хрупкую белую фиалку. Девочка, которая уже все прекрасно понимает и тяжело переживает смерть родителей…а он, Гройсман, ничем не может ее утешить.

– Он точно не найдет нас там и не отправит в монастырь? – с тревогой спрашивает старшая дочь Петра и оборачивается к Карлу.

– Вас там не найдет никто…я обещаю.

Никто из нас не знал – означает ли это выздоровление или просто агония продлилась не на часы, а на дни. Радовало одно – жар спал. Теперь Петр постоянно потел насквозь. Приходилось менять одежду, постель, сушить подушку.

Я проводила с ним сутки напролет. Слава Богу, декрет позволял постоянно находиться дома. Когда Лариса Николаевна не могла помочь с Льдинкой, я спускала его в подвал, и мы сидели вместе с малышом с его отцом. Иногда укладывала сына рядом с ним на одеяла, ложилась на край и пела колыбельные, ожидая, пока уснет. А потом смотрела на них обоих спящих и… и представляла себе, что мы не в подвале, что мы в нашем доме и спим все на одной постели. Они спят, а я любуюсь своими мужчинами. Удивляясь поразительному сходству, глядя, как у них у обоих слегка оттопырены мочки ушей, у обоих родинки возле ключицы и родимое пятнышко на затылке. Светлые волосы, синие глаза. Когда-то я прочла, что если женщина безумно любит мужчину, то ребенок обязательно будет похож на него…Теперь мне кажется – это правда.

Мой сын был настолько похож на Айсберга, что моментами от этого сходства становилось не по себе. Что будет, когда он вырастет? Изменится ли? Или, наоборот, будет становиться еще более похожим на своего отца.

В нашей другой жизни он бы любил этого мальчика? Смог бы принять его и назвать своим? Того…кого хотел уничтожить.

Стыдно говорить, но пока Петр лежал там…беспомощный, без сознания, я чувствовала, насколько он близок мне. Что сейчас он всецело мой. В моей власти. Я могу трогать его волосы, гладить сильные пальцы, проводить ладонью по колючим щекам, заросшим бородой.

– С его появлением в этом доме ты изменилась. Теперь я вижу тебя настоящей, и теперь я знаю, кто ты на самом деле.

– Я никто…я лишь призрак без имени, фамилии и без жизни. Всего лишь бывшая содержанка Его Величества.

– Глупости. Будь ты просто содержанкой, его бы к тебе не привезли. Тот человек, который это сделал, знал, что ты значишь для его хозяина.

Лариса Николаевна спустилась поменять меня, чтоб я покормила Лешку, помыла его и уложила спать наверху. Мы и так провели весь день в подвале с небольшим перерывом на прогулку. Но я всем сердцем и мыслями была внизу. Словно мой уход мог повлиять на его самочувствие, и все резко ухудшилось бы. Словно, если я рядом, я контролирую.

– Ничего я для него не значила никогда. У меня было мое место…и вы не хотите знать, где и какое именно.

– Я знаю. Не вчера родилась. А еще я знаю, что когда этот человек бредит, то всегда говорит твое имя. «Ни о ком» люди не бредят. Говорят, самые сокровенные тайны можно услышать в агонии умирающего, в бреду больного и в родах у женщины.

– Когда ненавидят, тоже остро помнят…

– Ненависть так близка к любви, как ни одна другая эмоция. Самое страшное – это равнодушие. Сегодня ему уже лучше и кислород выше, и температура не такая низкая. Надо, чтоб быстрее приходил в себя. На одной глюкозе далеко не уедешь. У организма сил бороться нет. Надо кормить по-настоящему, поднимать с постели…чем дольше лежит, тем хуже, и пневмония может развиться, если уже не развилась. Надеюсь, мы ее купировали антибиотиками и гормонами.

Сняла повязку, потрогала кожу вокруг раны. А я тихо выдохнула, когда увидела это жуткое круглое отверстие темно-бордового цвета, окруженное кровоподтеком и опухолью.

– Воспаление уменьшилось, рана затягивается. Прекрасно. Можно сказать, кризис миновал. Нам бы, конечно, и кардиограмму бы сделать, и анализы взять…Но имеем, что имеем. Давай на бок перевернем вместе. А то долго лежит на спине. И тебе отдохнуть надо. Ты на призрака похожа, на изваяние какое-то. За эти дни сама исхудала. Кожа да кости…Страшно так любить, Марина, и нельзя. Смотрю на тебя, и не по себе становится.

– Страшно… – повторила за ней.

С трудом нам вдвоем удалось перевернуть Петра на правый бок и прикрыть одеялом. Впервые я уснула, а не впала в полудрему.

***

Утром я спустилась к Петру, пока спал Льдинка. Он вставал в пять утра, кушал и снова засыпал часов до девяти. У меня было время умыться и…выпить кофе с Петром.

Я приносила нам две чашки. Ему и себе. Как когда-то, когда мы жили вместе. Только тогда он приказывал мне принести, а сейчас…сейчас я готовила сама, приносила, а потом сама же выливала.

Мне нравилось пить с ним кофе. Он молчал, я пила и рассказывала ему, как прошел день, чему научился Льдинка, какая сегодня погода и…как я по нему скучаю…и скучала.

Все то, что никогда не сказала бы в глаза. Никогда не произнесла бы вслух, если бы знала, что меня услышат.

– Я полюбила тебя не сразу…Но я хорошо помню тот момент, когда это случилось. Возникло ощущение голода по тебе. Не физического, нет. Это не имело никакого значения. Мое тело, скорее, было компьютером, и ты знал, на какие кнопки нажать, куда дотронуться, чтобы этот компьютер работал так, как тебе надо…Это был иной голод. Голод по твоему присутствию. По твоему запаху, по касанию твоих рук, по морщинкам в уголках глаз, когда ты улыбаешься. Понимаешь? Все это…так больно, так неправильно. Как же я мечтала сбежать от этих ощущений, не подсаживаться на наркотик, не…любить тебя.

– Марина!

Голос послышался сверху, и я вздрогнула, бросилась вверх по лестнице, на ходу выключила свет и захватила банку с солеными огурцами.

– Марина! Ты где?

Голос Миши царапнул по нервам и заставил поморщиться.

– Тише! Льдинка спит!

– Ой, прости. Давай помогу!

Взял у меня трехлитровую банку и поставил на стол.

– Давно не видел тебя. Прости. Дела…

– Да, конечно.

Говорить с ним было неловко. После того как я сбежала со свадьбы, мы не общались.

– Я пришел…мне надо было спросить. Я просто не могу понять почему. Ведь все было хорошо. Ты согласилась, ты выбирала вместе со мной платье, подписывала приглашения… Что произошло?

Этот разговор должен был состояться, и его невозможно было избежать. Если бы он спросил пару дней назад… я бы не смогла ответить и не знала бы что, а сейчас я понимала, что дело даже не в Петре и не в моей любви к нему.

– Я просто не смогла. Это правильно, Миша. Это означает не портить тебе жизнь и не портить ее себе.

В глаза ему смотрю и понимаю. Что более верного решения в своей жизни никогда не принимала. Лучше голодной, нищей и одной, чем с нелюбимым.

– Как можно испортить жизнь человеку, который тебя любит?

Наивный… а еще следователь.

– Можно…еще как можно. Я точно знаю. Миш…прости. Давай просто оставим все как есть, давай будем друзьями, будем общаться.

– Я хочу заботиться о тебе с сыном! Хочу принимать участие в вашей жизни!

Он сделал шаг ко мне, а я шаг назад.

– Ты и так заботишься о нас больше, чем следует.

– Может быть, я надавил…может быть, я слишком горяч. Давай отложим свадьбу, давай…просто попробуем.

– Свадьбы не будет! – громко и отчетливо сказала я.

– Почему?

– Уходи, Миша. Я не хочу сейчас об этом говорить, Леша спит.

Миша попробовал взять меня за руки, но я их выдернула и отрицательно покачала головой.

– Хорошо… я уйду. Уйду. Но ты совершаешь ошибку. Огромную. И я уверен, ты о ней пожалеешь.

Развернулся и быстрым шагом пошел к двери. А я с облегчением выдохнула. Мне было жаль его, очень. Я себя ненавидела в этот момент. Очень тяжело причинять кому-то боль и видеть его взгляд, полный страданий, упрека и…и боли. Но если выйду за него, если даже просто дам маленький шанс, то стану себе омерзительна. Потому что представить не могу, как этот человек прикасается ко мне.

Смахнула волосы со лба, пошла следом за ним и закрыла дверь на замок. Наверное, Лариса Николаевна, когда уходила, забыла это сделать. У нее вечно дверь нараспашку. Сколько раз ей говорила, что мы живем уже давно не в то время.

Выдохнув, спустилась вниз, щелкнула выключателем. Нужно забрать чашки, вымыть их и идти к Льдинке. Скоро он проснется и захочет снова кушать. (3303c)

Собрала обе чашки с маленькой тумбочки, вытерла салфеткой капли…

– Так почему ты не согласилась выйти за него, Марина?

И обе чашки упали на пол и покатились в сторону лестницы…медленно подняла голову и встретилась с синими глазами Айсберга.