Глава 14

Когда поняла, что он все обо мне знает, стало зябко. Меня в его присутствии лихорадило даже без температуры. Мне впервые хотелось пребывать в болезненной ломке и сгорать от жара, чем прийти в себя и увидеть его, ненавистного до такой степени, что от одного звука его голоса по самой кромке позвоночника змеилась дорожка огненных искр ярости. Притом я совершенно не была уверена, что это искры именно ненависти, а не трепета… перед этой самоуверенной сволочью с глазами психопата и улыбкой дьявола.

(с) Ульяна Соболева. Отшельник

Его голос оглушает даже несмотря на то, что доносится очень тихо, едва слышно, а мне кажется, у меня сейчас уши заложит. Какая огромная разница между моими ощущениями, когда он спал и сейчас. Словно кислород стал тяжелым и жестким, как ртуть. И меня обжигает радиацией…я вся плавлюсь, дрожу.

Мне нечего сказать… я не знаю, что сказать. Он пришел в себя. Наверное, я должна закричать от радости, ведь я молила об этом небеса…но я не могу. У меня горло перехватило и сдавило грудь. Боль…вернулась. Та самая, с которой я жила столько лет. Боль от осознания собственной никчемности. От понимания, что скоро все закончится. Ведь больше не останется причин находиться в этом доме. Скажет спасибо, оставит денег и исчезнет…

– Я была не готова к замужеству.

Ответила и хотела встать, но Петр схватил меня за руку, и от прикосновения вся кровь ударила мне в голову, в лицо. Посмотрела на его пальцы, на выпирающие костяшки, на…след от обручального кольца на безымянном, на массивное запястье и медленно выдохнула, проклиная себя за адское желание прижаться к этой руке лицом. Сердце не просто заколотилось, а бешено запрыгало в груди. Он все слышал. Как давно пришел в сознание?

– Почему?

И крепко держит, так, что кажется, подушки его пальцев прожгут мне кожу. Он сильный, несмотря на болезнь. И его близость пугает, сводит с ума, волнует, потому что едва его глаза открылись, как аура наполнила маленькое помещение концентрированной мощью этого человека. Он заполнил собой все пространства, и каждая молекула вибрировала его энергетикой. Оказывается, я успела забыть, насколько этот человек властный…манипулятор.

– Не твое дело!

Грубо…но лишь для того, чтобы освободиться, чтобы отпустил руку и дал вырваться и сбежать. Мне срочно надо сбежать от него. Срочно надо вырваться из этого удушающего плена и дикого желания жалко скулить у него на груди от счастья, что пришел в себя.

– Мое! Все, что касается тебя, всегда мое дело!

– Нет! Уже давно нет! Тебя не было рядом…столько времени!

– Уверена?

– Да!

Почти закричала и хотела подняться, но он оказался на удивление очень сильным и резко рванул меня к себе так, что я почти упала ему на грудь. Смотрим друг другу в глаза какие-то доли секунд, время останавливается, и мне мучительно хочется прижаться к нему, осыпать его лицо поцелуями, закричать, что я так безумно рада, что он выжил…но я не могу. Потому что в голове стоит его голос:

«Избавься от него…»

– Принеси мне расческу, щетку и зубную пасту. Хочу умыться.

Он не умеет просить. Только приказывать. Как и раньше. Даже в подвале, лежа на матрасах, голый под простынями и одеялами. И самое страшное, что я внутри вся дрожу и не смею ослушаться. А ведь он в моей полной власти и совершенно зависит от меня. Хочется послать его к черту, зарыдать, оттолкнуть. Как же…болезненно я ненавижу-люблю этого мужчину. Как же я беспомощна рядом с ним.

– Ты мог бы сказать «пожалуйста».

– Мог бы. Пожалуйста.

Хотела встать, но все равно удержал. И какая-то часть меня не хочет, чтобы отпускал, хочет, чтобы держал за руку, чтобы вот так сжимал мое запястье.

– Как давно я здесь?

– Десять дней…

Отвернулся, и на скулах заиграли желваки, взгляд стал мрачно-тяжелым, острым.

– Похороны были?

– Были.

Так же резко повернулся, и вдруг приподнявшись схватил меня за шею, и дернул к себе. По телу проскочил заряд электричества, особенно когда простынь и одеяло спали вниз, обнажая его голый торс в повязках.

– Плакала по мне? Или выдохнула с облегчением?

– А чего бы ты хотел?

Спросила, перехватывая его запястье и сжимая обеими руками, чувствуя, как под моими пальцами бьется пульс. Его пульс. Он быстрый, рваный, наверное, такой же, как и мой. И мне нравится…что он такой. «Не из-за тебя… а из-за слабости и раны, идиотка. Очнись. Вернись на землю…он даже спасибо тебе не сказал. Ты для него сука и шлюха, забыла?».

– Чтобы плакала!

Ответил мрачно и провел большим пальцем по моему подбородку. Обойдется…никогда не узнает, как я здесь подыхала у его постели.

– Выдохнула с облегчением.

– Лжешь…, – палец продолжает гладить, и мне хочется плакать, меня трясет от его близости, от касаний, от понимания, что он совсем рядом, живой, настоящий. – Я слышал…как ты просила меня не уходить. Слышал, как молилась. Каждое слово слышал…Марина…

Не хочу. Не надо. Пусть не произносит ТАК мое имя.

– Тебе почудилось…ты бредил.

– Возможно…

Обхватывает мое лицо второй рукой и вытирает слезу…я даже не почувствовала, как она потекла по щеке.

– Где мой сын? – удар в солнечное сплетение, туда, где больнее всего и не заживает. Зато отрезвляет.

Вырвалась из его рук.

– У тебя нет сына!

Усмехнулся и упал обратно на подушки. Ему тяжело дышать, я вижу, как сильно вздымается грудь и как выступили капельки пота на лбу.

– Ееесть…я точно знаю. Ведь я первым взял его на руки, когда он родился.

Вздрогнула всем телом и отстранилась, отрицательно качая головой. Он сошел с ума? Или все еще продолжает бредить?

– Бред! Ты не мог…тебя не было…ты…не мог!

– Мне принесли его…крошечного, в маленькой шапочке, завернутого в купленный мною плед с вышитой буквой «А» в уголке. Я передал его…пока ждал, когда родится мой мальчик.

Стало трудно дышать, и я, всхлипнув, отползла назад от постели. Так вот чье это было…вот кто передал плед, вот почему ребенок имел запах ЕГО рук и его тела.

– Ты…ты не имел права… – прошептала и сжала руки в кулаки. Мне казалось, что он только что развернул мою душу и плюнул в самую сердцевину. – После того, как хотел ему смерти…не имел права. Без моего ведома…после того, как чуть не убил нас. Не имел…права.

Вскочила и побежала наверх по ступенькам. Мне нужно было схватить своего мальчика, прижать к себе и убедиться в том, что он со мной. Мой сотовый звонит беспрерывно. На дисплее незнакомый номер.

– Да…

– Я сейчас приеду. Позаботься, чтоб меня никто не увидел.

Голос Гройсмана заставляет замереть и покрыться мурашками. На доли секунд становится страшно, что он…заберет Айсберга. Да…заберет того, кого я сейчас и ненавидела, и боготворила одновременно. Того, кто умел сказать мое имя так, чтоб у меня задрожали колени.

В дверях стояли две девочки в зимней одежде. Обе блондинки с очень светлыми глазами. Обе похожи на своего отца… и ни капли на свою мать. Старшая держит за руку младшую. Они испуганы и смотрят на меня с настороженностью и даже каким-то желанием сбежать. И мне тоже очень хочется сбежать. Я как между двух огней. С одной стороны – Айсберг там в подвале, а с другой – его дочери на пороге моего дома.

– Проходите…, – показала рукой на кухню. Ожидала, что они снимут сапоги, но девочки в одежде прошли через узкую дверь и уселись за стол, не снимая пальто. Я обернулась на Гройсмана и прикрыла дверь.

– Что это значит? Почему? При чем здесь я?

Он поплотнее закрыл дверь и отвел меня в сторону в прихожую.

– Их больше некуда везти. Те, кто покушались на их отца, охотятся и за ними.

– Я…понимаю. И что мне делать? У меня что, пункт укрытия? Я…я как-то могу гарантировать их безопасность? Со мной старуха и младенец!

– Не бойся. Они мертвы так же, как и их родители для всех. Угнали машину и вместе разбились. Но тебя это не должно волновать. За вами присмотрят…

То, что он говорил, напоминало какой-то чудовищный фарс. И Петр в подвале, и эти девчонки у меня дома.

– Кто угнал? Четырнадцатилетний ребенок?

– Да. Она умеет водить машину. Отец их учил. Послушай, у тебя единственное место, где безопасно. Сюда никто не сунется. Я выделю охрану, вас будут сопровождать. Деньги, связи – все к твоим услугам. Только попроси.

– Еще несколько недель назад вы говорили, чтоб я забыла про вас!

– Так было, пока…они не пришли ко мне. Эти девочки единственные наследницы состояния президента. Часть истории!

– Я не знаю, я….

Прижал меня за плечи к стене.

– Больше не к кому. Не примешь, придется оформлять в интернат под другими именами или…или избавляться.

Быстро посмотрела на Гройсмана. Он не шутил. Его глаза больше не были похожи на глаза загнанного старика, потрепанного жизнью. И я вдруг начала понимать, кто такой Гройсман и почему он был настолько близок к Петру, а также почему тот его не убрал после моего побега. Таких людей, как Карл Адольфович, не убирают.

– Что значит – избавляться?

– То, что ты поняла. Их собрались везти в епархию. Оставить там при церковном приюте. Это означало отречение от наследства…сама понимаешь, что потом их ожидало.

Вцепилась в его руку и сдавила ее обеими ладонями. Я ничего не понимала. Я совершенно ничего не понимала и понимать не хотела.

– Что я скажу людям? У меня вдруг полный дом…как их прятать? Боже! А если кто-то их узнает?

– Не узнают. Дети были спрятаны от СМИ. Никто их не светил. Петр делал все, чтобы внешность детей не просочилась в прессу. Вплоть до того, что подставляли других детей. И на некоторых фото не они…В этом отношении беспокоиться не о чем. Племянницы, родственницы. Документы им уже выправили, у тебя все будет на руках, и свидетельства о смерти их родителей, и оформленная опека. Обо всем позаботились…

– Кто?

– Я и мои люди. И еще…они не должны знать, что ОН здесь! Дети не умеют молчать!

– И как вы себе это представляете?

– Обыкновенно. Он в подвале, а они в доме…Еще лучше будет, если выйдешь за своего следака и заберешь девчонок отсюда.

У меня все внутри похолодело. О чем он вообще говорит. Что значит выйти за следака и уехать?

– Что значит заберешь? Куда?

– То и значит. Заберешь в тот Мухосранск, где собиралась выйти замуж. Если ЕМУ лучше, оставь на попечительство старой, а сама убирайся куда подальше. Потом девочек увезут. Ты свое уже почти сделала.

В эту секунду мне хотелось вцепиться ему в лицо, в руки, в шею. Просто разодрать его физиономию.

– То есть я выхаживала его, не спала ночами, теперь вы привозите мне его дочерей и советуете выйти замуж и убраться? Я правильно понимаю?

– Тебе за это заплатят!

– Пошел ты к черту! – рыкнула и толкнула Гройсмана в грудь, – Я больше не продаюсь! Убирайся отсюда! И…этих…

Обернулась на двух девочек – они сидели за кухонным столом и смотрели друг на друга. Перепуганные, бледные, с растрепанными волосами и красными глазами. То ли от слез, то ли от недосыпания. Сердце болезненно сжалось, и словно что-то сковырнулось внутри. Мне кажется, точно так же сидела я, когда умерла моя мама. Сидела на кухне, пока мачеха завозила свои вещи в наш дом и выбрасывала мамины.

Гройсман толкнул ко мне конверт.

– Здесь аванс. Остальное на карту. И лучше убраться…

– Сами убирайтесь! И так, чтоб больше никогда не видела! Что мне с ними делать? Им надо учиться! Им…их надо одевать, кормить, они же…они привыкли к другой жизни! Я не подхожу на роль матери, я…

– Ты их родная сестра!

Я застыла, чувствуя, как немеют колени и снова становится тяжело дышать. А он ткнул мне в руки флешку.

– Здесь все, что тебе надо знать о том, кто ты такая. А потом сама решай, что делать с этой информацией. Не захочешь, чтоб они остались – найди меня. Только помни – они твоя родная кровь и у них больше никого нет. Только ОН и ты. А ему в бега пока надо…Тебе решать.

– Он! – я, задыхаясь, схватилась за горло… – ОН МОЙ ОТЕЦ? Да? Их и мой?

Гройсман аж сам побледнел.

– О Боги! Нет! Людмила – твоя мать!

И ушел. А я так и осталась стоять у стены, с трясущимися коленями, сжимая флешку и пошатываясь от напряжения. Вся кровь пульсирует в висках, и горло сводит судорогой. Он сумасшедший, этот старик. Эта сука не может быть моей матерью, не может…Я не вынесу этого, это слишком жестоко. Это абсурд и бред.

– Простите…Аня пить хочет. Можно воды?

Обернулась, чувствуя, как ком раздирает горло.

– Можно, конечно. Меня зовут Марина, а тебя?

– Лиза…

– Снимай пальто, Лиза, и сестру раздень. Я принесу вам тапочки.