Глава 10

Ты все просчитал, но не просчитал лишь одного, что невозможно отпустить того, кто не хочет уходить, как и невозможно держать того, кто не хочет остаться.

(с) Ульяна Соболева. Отшельник

Разве о такой свадьбе я мечтала? Мечта ли я о ней вообще. О свадьбе мечтают только хорошие девочки. Такая дрянь, как я, предложившая себя мужику в содержанки, мечтала только о том, как бы не голодать и как бы не остаться босой…А тот, кого она любила, никогда бы на ней не женился. Поэтому и мечтать было не о чем.

Наверное, если бы когда-нибудь в другой Вселенной Айсберг женился бы на мне, то я была бы слишком счастлива, чтобы думать о свадьбе. Мне был бы мил и рай в шалаше. В обыкновенной одежде, просто сжимая его руку, переплетая с ним пальцы и слыша от него невозможно-несбыточное «я люблю тебя».

А вот это белое платье с каким-то невообразимым подъюбником и корсетом, эта ужасная фата, это белоснежное нижнее белье. Как насмешка. Как какое-то издевательство над всем, о чем я могла бы мечтать. Макияж на мое бледное лицо наносила Нелли. Мы с ней вместе работаем в библиотеке. А Валя укладывала мои волосы в длинные локоны.

Я смотрела на себя в зеркало и думала о том, что кукла снова продалась. За меньшие блага, но все же она это сделала – отдала себя в обмен на что-то материальное. В данном случае на защиту, кров и безопасность своего сына.

Шлюха – она и в Африке шлюха. Я услышала эти слова голосом Петра и сильно вздрогнула.

– Не дергайся. Я тебе тушью в глаз попаду. Хоть бы раз улыбнулась. Мишка вон счастливый носится, а ты, как с креста сняли. Бледная, какая-то вся дерганая.

– Все невесты волнуются. Не приставай, Нель.

– А чего волноваться? Мишка – классный парень. В него все девки на районе влюблены были. Даже я. Мечта, а не мужик. Не пьет, добрый, детей любит, должность занимает. Че еще надо. Он же без ума от тебя, Маринка.

– Да…да, ты права.

Я через силу улыбнулась. Лариса Николаевна на свадьбу не поехала. Она к себе Лешку забрала, чтоб молодые могли отгулять и отдохнуть сами. А я уже по сыну соскучилась. Каждый час звонила, спрашивала, как он там. Понимала, что через два дня заберем его, а душа не на месте. Никогда с ним не разлучалась. Вначале вообще боялась отдавать, вспоминая визит женушки Айсберга, но Миша убедил, что и время прошло, и ребята его за домом присмотрят. Что ничего не случится. Я не соглашалась…От чокнутой Людмилы всего что угодно ожидать можно. Она и на похищение способна, и на убийство.

Пока из новостей не узнала, что Людмила попала в реанимацию из-за какого-то страшного вируса, который привезла из Индии. Лекарства от данного вируса нет, а смертность выше семидесяти пяти процентов. Больной мучается от страшных болей в желудке, во всем теле, покрывается язвами и буквально гниет изнутри, пока окончательно не разложится вживую.

Было ли мне ее жаль? Скорее да, чем нет. Только сейчас, когда я сама буквально умерла физически и морально из-за этого чудовища, только сейчас я могла понять, что эта женщина чувствовала все эти годы, пока он изменял ей, пока гулял направо и налево… и выделял для нее одни пятницы. Как она сошла с ума в попытках удержать его и не пожалела даже собственную дочку. Такая жуткая зависимость достойна жалости.

И эта мучительная агония. После развода. После того, как осталась совершенно одна. Но теперь никто не тронет моего сына. Никто не станет выслеживать меня. Никто не станет мне угрожать или предлагать купить любовь всей моей жизни – моего ребенка.

Я смотрела репортаж в интернете о Людмиле…о том, как ужасно ее состояние, о том, во что превратилось ее тело, покрытое язвами, о том, как провалился нос и сгнили губы. За считанные недели она превратилась в подобие зомби. Говорят, что Петр вкладывает немалые деньги на лечение своей супруги, которая находится в каком-то научном центре. Ее даже нельзя проведывать, так как вирус может быть заразен.

– Ну вот. Смотри, какая красавица! Куколка! Божеее, ну какая же ты невероятно красивая, Марина! Дохну от зависти от твоей фигуры и этих зеленых глаз. Не знала б тебя лично, решила бы, что это линзы. Ведьма ты!

– Ну что вы там? – послышался голос Миши, и он приоткрыл дверь.

– А ну-ка кыш! Брысь! Плохая примета на невесту до свадьбы смотреть! Давай отсюда!

Прогнала его Валька, но он успел на меня бросить восхищенный взгляд, полный страсти.

– Кого-то ждет горячая брачная ночь.

Пропищала Нелли, и у меня внутри все помертвело. Какая ночь? Не будет никакой ночи! Я уже говорила Мише, что не готова!

В ЗАГС мы ехали на разных машинах, и это нелепое платье давило со всех сторон, а фата лезла в лицо. Какой ужасный фарс, и этот щелкающий фотоаппарат, и эти поздравления и посыпавшиеся на нас зерна пшена и жита, конфеты и монеты. Миша смеется, а я чуть ли не плачу. Мне до боли хочется, чтобы все это прекратилось. Немедленно. Прямо сейчас.

Мы едем бесконечно долго…Так долго, что кажется, машина ползет по дороге. Сегодня у НЕГО выборы. ОН выступит с речью перед народом в прямом эфире. Лариса Николаевна будет обязательно смотреть. А я нет… Я выхожу замуж. Слышишь, ТЫ? Проклятый Айсберг! Я выхожу замуж! И знаешь… я дам ему сегодня ночью! Я раздвину перед ним ноги и позволю себя трахать назло тебе, ублюдок! Пока ты в своем домике трахаешь очередную шлюшку. Как же смертельно я тебя ненавижу. Как же смертельно я люблю тебя!

Гости кричат и улюлюкают, Миша с восторгом смотрит на меня и берет за руку, ведет к широким дверям ЗАГСА.

А я думаю о том, как Петр сейчас выйдет к трибунам, как потрогает микрофон, как начнет говорить свою речь. Этим низким бархатным голосом. Нет, он не будет читать с листка. Он выучил ее наизусть. Он произнесет ее без запинки и так, что каждый ему поверит.

Поднялась по ступенькам, вошла в открытую дверь. Кто-то расписывается перед нами, а нас фотографируют со всех ракурсов. Мне мельком кажется, что я вижу знакомое лицо таксиста…того самого, что вез меня в роддом. Но мне, наверное, показалось. Хотя…тот мужчина, выхвативший сотовый из кармана, так был похож на него.

В микрофон назвали наши имена, и Миша повел меня в просторную комнату, где стояла представительница ЗАГСА в красном костюме, с папкой в руке.

А у меня вдруг закололо под ребрами слева, потом сильно заболело в груди. Она начала что-то говорить… а боль становится все сильнее. И я не пойму, откуда она начинается – со спины или…или там, где сердце. Мне нечем дышать. Что-то происходит. Прямо сейчас. Что-то ужасное происходит прямо сейчас. Я силой закричала:

– НЕЕЕТ! Не могу! Нееет! Никогда! Неет!

Содрала фату и побежала на улицу. Задыхаясь, спотыкаясь, не в силах терпеть эту боль. И там, на улице. Я вижу бледное лицо того самого таксиста. Люди толпятся, хватаются за телефоны, переглядываются.

– Вы слышали? Слышали?

– Кто-то стрелял в президента!

– Говорят, что он мертв!

– Охренеть!

– Прямо перед выборами!

– Он…прервал свою речь, начал спускаться с трибуны и упал…

– Говорят, снайпер сидел на крыше муниципалитета.

– Кошмар!

– Пуля попала в сердце!

И я поползла на землю, чувствуя, как онемели ноги, как закружилась голова и заболело в висках…и там, в сердце. Там словно что-то застряло, и я словно истекаю кровью.

– Как? Как ты могла так поступить с Мишей? Что с тобой, Марина?

Я ее не слышала. Для меня голос Ларисы звучал где-то очень далеко, где-то за пределами вязкого черного тумана, в который я провалилась и постоянно отрицательно качала головой. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Это…неправда. Шатаясь, пошла в сторону кухни, подворачивая ноги в белых туфлях на каблуках. Отшвырнула их и доползла до стола, уселась на стул, дрожа всем телом, сжимая негнущиеся пальцы в кулаки и чувствуя, как болят даже кончики ногтей.

Меня привез таксист. Тот самый. Со знакомым лицом. Денег не взял. Сказал, что редко приходится подвозить сбежавших невест. Тем более у него были дела в этом городе. Но мне было плевать на все, что он говорит. Я держалась за грудную клетку и ощущала там эту невероятную боль, она разливалась по всему телу.

– Марина! Что происходит, черт возьми? Ты бросила там Мишу и гостей? Слышишь? Что с тобой? Вы поссорились? Как ты могла так? Это же какой позор! При всех! Хоть бы до этого отказалась, и свадьбу бы отменили, а так сколько денег он потратил…Маринааа. Какое разочарование! Я не ожидала…А Миша. Он, наверное, в шоке.

Она говорила и говорила, ходила вокруг, причитала за своего Мишу, за эту проклятую свадьбу. Пока я вдруг не ударила кулаком по столу и не крикнула:

– Хватит! Да! Я не вышла за вашего Мишу! Да! Потому что я его не люблю и никогда не полюблю! Потому что мне противна сама мысль о том, чтобы лечь с ним в постель. Это не я люблю Мишу! Это ваша дочь его любила! А я – не она! Понимаете? Не она. И не надо мной ее заменять! Думаете, я не вижу, как постепенно становлюсь вашей Ксенией! Как вы одеваете меня в ее вещи, ее обувь, как склоняете сделать прическу, как у нее! Я даже крашусь той помадой, что вы ей подарили! Я пахну ее духами! И это ужасно! НО Я – НЕ КСЕНИЯ! Я – МАРИНА! Понимаете? Я не ваша дочь и никогда ею не стану при всей моей благодарности вам!

Крикнула и увидела, как побледнело и вытянулось ее лицо.

– Я… я никогда не считала тебя Ксенией…это неправда.

– Простите…мне сейчас не до Миши…мне…мне…Господиии! Как вы не понимаете… я… я сейчас задохнусь!

Паника и боль становились все сильнее. Меня лихорадило, я словно находилась на морозе голая, и меня пробирало до самых костей.

Бросилась к телевизору, включила. По всем каналам экстренный выпуск новостей. Прямая трансляция с речи президента перед выборами. Внизу черная траурная бегущая строка. Не хочу ее читать. Не вижу. Я ее не вижу и видеть не могу.

Нашла тот канал, где трансляция только начиналась, точнее, запись. Сердце колотилось как ненормальное, и все внутри сжалось в камень. Это ошибка. Фейк. Ничего с ним не случилось…не должно было. Только собственное ощущение…оно никуда не исчезло, и в груди адски ныло и болело.

Увидела, как Петр в темно-сером костюме энергично шел по ступенькам к трибуне. На нем белая рубашка, черный галстук. Картинками в голове собственные пальцы, завязывающие галстук на его шее, и жадный поцелуй в губы, и тихий шепот:

«Не уходи…еще часик…не уходи.

– Сучка…не проси так!

Сильные пальцы резко стягивают мои волосы, запрокидывают мою голову, и горячие губы впиваются в мою шею, а руки уже давно у меня между ног.

– Мокрая сучка…моя мокрая сучка. Скажи, что моя!

Под толчки пальцев внутри.

– Твояяя…

Трахаемся, как осатаневшие животные, прямо у двери»

Смотрю, как слегка шевелились от ветра его светлые волосы с прожилками серебра. Под моими ладонями они жесткие, густые, непослушные. Я любила впиваться в них, царапать его голову, причинять боль, как и он мне. Любила его волосы. Черт бы его подрал. Я любила в нем все.

Встал возле микрофона. Камера выхватила его лицо вблизи. Сердце зашлось еще сильнее. Настолько сильно, что я невольно прижала руки к груди.

Пока говорил, я, тяжело дыша, смотрела только ему в глаза. Разрешила себе смотреть спустя столько времени. И не могла насмотреться, буквально жрала его лицо голодным тоскливым взглядом. Пока вдруг не увидела, как к нему подошли. Что-то сказали на ухо. Он словно застыл. Выхватил свой сотовый, посмотрел на дисплей. Не говоря ни слова, быстрым шагом пошел прочь от трибуны. Не закончив речь.

Толпа зароптала, и в этот момент Петр странно вскинул руки. Остановился, дернулся всем телом и медленно завалился вперед, ничком. Его телохранитель бросился вперед, и тоже несколько раз вздрогнул, и упал сверху на Петра. Люди с воплями разбежались в разные стороны. Началась паника. У репортера несколько раз выпала камера и покатилась по земле. Я видела, как бегут чьи-то ноги, а вдалеке лежит Петр. Он не шевелится. К нему подбежали люди, стащили с него телохранителя, перевернули Петра на спину…Репортер подхватил камеру.

– Только что было совершено покушение на президента. Кажется, он убит…по крайней мере это то, что я слышу и…

Камера погасла, дернувшись, как от удара.

Я снова и снова перематывала этот момент, где Петр падает. Снова и снова. И тот момент, где он лежит.

– Я…я знаю, на кого похож наш Льдинка.

Вдруг прервала тишину Лариса Николаевна. Плевать. Сейчас мне на все плевать. Пусть знает. Пусть все знают. Какое это имеет значение.

Я судорожно сглотнула, потом бросилась к телефону. Номер…номер Гройсмана. Я же помнила его наизусть, и номер Эллен. Быстро набрала старика. Ответили не сразу, и пока шли длинные гудки, я задыхалась и перебирала пальцами, отрывала цветки и бусины от проклятого платья.

– Алло! – крикнула в трубку.

– Ты? – ни капли удивления, голос надтреснутый, вымученный.

– Да…скажите мне, что это неправда. Скажитеее!

– Правда.

Ответил и отключил звонок. Почему? Я снова его набрала, но сотовый отключили. Тогда я позвонила Эллен. Но ее аппарат был выключен.

Застонала, сдавила сотовый в руках, потом посмотрела ошалевшим взглядом на Ларису Николаевну.

– Мне…мне надо уехать.

Подхватилась, побежала в комнату, потом снова на кухню. Я металась, как раненый зверь, не зная, что мне делать.

– Куда? Никуда ты не поедешь. Никто тебя к нему не пустит! Ни к живому, ни к мертвому!

Смотрит мне в глаза, а я ей. Сжимая и разжимая онемевшие пальцы.

– Он… он – отец Леши? Да? Вот от кого ты бежала? Вот от кого пряталась?

Кивнула и вдруг начала задыхаться. Делала шумные, гортанные вздохи, а кислород не поступает. Как будто я сейчас умру. Лариса Николаевна бросилась на кухню за стаканом воды.

– Так! Быстро успокоительное! Глотай!

Сжала мои щеки, запихивая в рот таблетку и заставляя запить.

– Давай. Глотай.

Я проглотила, закашлялась. Горькая пилюля прошлась по горлу, провалилась внутрь. Но я не верила, что эту адскую боль можно чем-то унять. Мне как будто наживую все внутри ампутировали. Все разрезали, разворотили, ободрали до костей. И ни одного вздоха. Я, как выброшенная на берег рыба. Открываю рот, синею. Дергаюсь, а вздохнуть не могу.

– Дыши. Давай. Полной грудью. У тебя ребенок есть! Ради него дыши!

Лариса Николаевна гладит меня по спине, бьет по щекам.

– Давай! Ради сына! Я старая! У меня уже не будет времени его на ноги ставить. В лучшем случае доживу до восьмидесяти! А ему еще и восемнадцати не будет! Так что дыши, мать твою! Я больше никого хоронить не собираюсь!

И наконец-то первый вдох, и обессиленная, вся потная упала на пол, глядя в пустоту. Все еще слышен голос диктора.

– Трагическая смерть. Невероятная. Ведется операция по перехвату убийцы. Врачи констатировали смерть уже в больнице, в реанимации. Пуля зацепила сердце, и шансов на спасение у Батурина не было. Многие сравнивают это покушение с событиями многолетней давности в Америке, когда пуля снайпера убила президента Кеннеди на глазах у людей. Уже через час к площади потянулась вереница скорбящих. Народ несет свечи, портреты нашего покойного президента и…

Лариса Николаевна выключила, а я закричала и завыла, впиваясь руками в волосы, чувствуя, что сама умираю.