Глава 9

Самое паршивое в этой жизни – это потерять самоуважение. Пока ты сам себя уважаешь – тебя уважают и другие. Впрочем, мне всегда было плевать на других и на их мнение. Когда начинаешь интересоваться – кто и что о тебе думает, ты перестаешь быть личностью, а становишься еще одним примером шаблона, по которому принято жить, чтоб у других от шока или зависти челюсть не отвалилась. Мне было насрать на чужие челюсти и на то, как их владельцы спят по ночам, считая моих женщин и мои деньги. Потому что и того и другого у меня было до хрена.

(с) Отшельник. Ульяна Соболева

– Подожди! Потом! Сначала я хочу с ней поговорить! Устрой нам встречу…но так, чтоб она не знала! Привези ее ко мне…в домик у озера!

Райский сдавил его руки.

– Не смей, Петя! Нет!

– Ты еще мне поуказывай! Молись, чтоб я с тобой не разобрался, мразь!

Отшвырнул Райского от себя с такой силой, что тот упал и покатился по полу. Вскочил на ноги, отряхивая пиджак. Волосы упали на лицо.

– Петя! Заклинаю! О себе не думаю, по хер на себя! О тебе думаю! Прикончишь ее, и п*здец твоей карьере! Нельзя тебе лично, понимаешь? Нельзя!

Да, знал, что он прав. Но руки просто выкручивало, до кишок доставало. Он бы ее, тварь, четвертовал, разорвал голыми руками.

– Не могу! Меня на куски разрывает! Не могуууу… я б ее суку!

– Я разберусь, слышишь? Я с ней разберусь так, что комар носа не подточит! Никто! Слышишь, никто! Не губи свою карьеру в угоду этой дряни!

– Ты уже, бл*дь, разобрался. Пока меня не было, между ног к ней залез! Ублюдок!

– Можно подумать, ты бы ревновал! Тебе же насрать на нее было! У тебя тогда…у тебя та Надька была. Забыл? Ты тогда шашни с ней крутил, жил с ней. На Людку не смотрел даже! Думаешь, я не помню?

– И что? Это отменяет то, что ты пихал свой член в мою будущую жену?

– Жену? А напомнить тебе, как ты тогда не хотел жениться на ней? Напомнить, как хотел с Надькой за границу? Как решил, что ты влюблен? И только батя тебя вернул с небес на землю и заставил жениться? Напомнить, как перед свадьбой ты нажрался, как скотина? Напомнить, как и во время свадьбы ты был бухой? Как клал ноги на стол и назвал тещу жирной свиньей? Напомнить, как в первую брачную ночь ты трахал двух свидетельниц, а Людка рыдала у себя в комнате и вены резала!

– Ходил утешать?

– Ходил!

– Дала?

– Дала!

Со всей дури заехал Райскому в нос, и тот снова улетел к самой стене, из носа пошла кровь. Вытирает, но не сдается, снова бежит к Петру, хватает за руки, за плечи.

– Бей! Только ничего не изменится. Ты никогда ее не любил. И это тоже не ревность… Это так. Злость. Чувство собственничества. Или не знаю что. Но она тебе никогда не нужна была. Ты ее и трахал раз в год по праздникам.

– ОНА БЫЛА МОЕЙ ЖЕНОЙ!

– Когда стала – между нами ничего больше не было! Клянусь!

– Мудак ты!

– Мудак! Но я признался тебе! Я все рассказал!

– Потому что Людка решила тебя в могилу зарыть. А ты решил первым ее обогнать. Я тебя насквозь вижу, и руки себе развязать, чтоб рот ей закрыть.

– И это тоже. Только мы с ней давно не любовники. И ребенка она рожала вдали от меня и ни разу не подпустила к дочери. Даже не сказала, куда ее спрятала. Я искал…Хотел ей жизни лучшей, потому что понимал, что Людке дела до нее нет.

– Поговорю с ней…потом избавишься от больной твари. Хочу, чтоб сказала мне. Как с тобой, как дочку от тебя родила, как все время знала, кто такая Марина, и не сказала мне… и как ребенка моего убила и соврала, что это сын был.

И вдруг снова сгреб Райского и сдавил за плечи.

– Ты мне на мейл видео прислал? Отвечай? ТЫ?

– НЕТ! Не я! Что прислал? Какое видео?

– Вот это!

Подтащил Райского к компьютеру и ткнул носом в дисплей. Открыл мейл и включил видео. Какое-то время Кирилл смотрел, потом отшатнулся и схватился за голову.

– Она невменяемая…Чокнутая…Только не марай об нее руки. Любой синяк или ссадину она обернет против тебя. Более того…я бы не стал с ней даже встречаться, и у стен есть уши. Пронюхает пресса, и что бы с ней потом не случилось – виноват будешь ты. Послушай меня хоть раз…Понимаю, что хочется разорвать…но разорвут за тебя.

– Пошел ты, мудила!

Отшвырнул Райского и вышел из кабинета. Сдернул, на хер, галстук, взъерошил волосы. Прав, сука. Да, он прав. Не стоит руки об нее марать, не стоит даже ездить к ней, велика честь для такой мрази. Но…тварь. Он из-за нее Марину…не пощадил. Он ее до полусмерти, а этой сойдет с рук? А эта просто уедет и будет жить дальше? Хрен! Не даст он ей просто жить!

Прошел несколько шагов…потом вернулся и схватил Райского за шкирку.

– Я хочу, чтоб она мучилась. Чтобы каждый день своей жизни мечтала о смерти. Сможешь устроить?

– Устроим…я даже знаю как.

Посмотрел в маленькие узкие глазки. Все он знает. Раньше знать надо было. Сука. Но с ним он потом разберется.

– И еще. Девочки должны остаться со мной. Поторопись! И, может быть, я прощу тебя и забуду.

– Жди новостей.

– Жду!

Оттолкнул Кирилла и быстрым шагом вышел в коридор, толстый ковер приглушал его шаги.

Ему хотелось посмотреть ей в глаза. Хотелось лично свернуть ей шею. Слишком хотелось. Знал, что еще не вылетела, что еще собирает вещи. Знал, что пытается уцепиться за любую возможность, чтобы не уехать. Представил себе, как душит ее, как ломает шейные позвонки и как лезут из орбит ее лживые глаза.

Марина – ее дочь! Дочь этой….бл*дь, да от этого известия можно чокнуться. Можно свихнуться, на хер! И он уже как свихнувшийся!

Марина, Надя…Надя.

Да, тогда он считал, что любит Надю. Он даже был в этом уверен. Эта девочка с темными волосами и нежными зелеными глазами привязала его к себе, оплела колдовскими нитями. Она была простой и очень нежной, она была полной противоположностью Люды, и она его любила. По-настоящему. Не так, как все эти шалавы, не так, как Милка, которая вцепилась ему в яйца мертвой хваткой, а иначе. Взахлеб. От всего сердца.

У них был красивый роман. Короткий, но такой, что искры из глаз летели. Петр переехал с ней в съемную квартирку. Пожалуй, те несколько месяцев были для него счастьем. Когда просыпался с ней, а на кухне запах яичницы, картошки жареной. Ощущение собственной значимости, нужности. Какая-то подростковая влюбленность…или даже не влюбленность, а вот это чувство, что ты – царь и бог. Надя покладистая, пытающаяся во всем угодить, первое время безумно нравилась. С ее податливым телом, с ее готовностью ублажать его в любую секунду во всем. После хитросделаных шалав из высшего общества, жаждущих дорогие подарки, деньги, поездки за границу и, конечно же, заветное кольцо на безымянный палец. Надя казалась чистейшим бриллиантом в навозной куче. Но еще тогда… в голове звучали жесткие слова его матери, когда она приехала к нему в ту самую квартирку, выгнала Надю на улицу, а сама брезгливо села за стол на кухне.

– Кого ты себе нашел? Раболепную дурочку? Через сколько она тебе надоест? Максимум через пару месяцев!

– Я хочу, чтобы ты ушла, мама!12727c

– А я и так ненадолго. Проездом. Запомни, вот этот вечно стелющийся под ногами коврик создан только для того, чтоб об него вытирали ноги. И ты никогда этого не изменишь… и жить с ковриком не сможешь. Уж я-то тебя хорошо знаю.

– Ты меня плохо знаешь!

– Посмотрим. Время покажет. Время самый честный судья, Петя!

И уехала, оставив в комнате свой стойкий запах духов «Красная Москва». Она никогда им не изменяла. Надя вернулась домой, робко спросила, чего хотела мама. Он не ответил. Ходил тогда весь день бешеный, злой. А она угодить пыталась, массаж ног ему делала, испекла пирог. Потом свернулась калачиком у его ног и уснула, пока он смотрел футбол.

Ни хрена. Назло этой суке он будет счастлив с Надей. Вот возьмет и женится на ней. Но порыв погиб в зародыше.

Не долго музыка играла…Отец тогда его к себе вызвал. Петр бы и не поехал, он бы на хер его послал. Но не смог. Потому что тот знал, куда надавить. Потому что помимо Нади была карьера. Серьезная карьера с серьезными перспективами. И Ростислав Петрович об амбициях сына прекрасно знал.

Батурин-старший сам не смог далеко взлететь, но сына тянул наверх на аркане. Надо было бы, он бы и путь этот наверх устлал бы трупами и по ним бы прошелся. Когда-то самого Петра это ужасало. Со временем он сам будет выстилать свой путь мертвецами.

Ждал его тогда у себя в кабинете с трубкой в зубах, в своем неизменном военном кителе. Подвижность частично вернулась после инсульта. Гладко выбрит, волосы аккуратно расчесаны. Спустя многие годы, глядя в зеркало, Петр заметит, насколько сам похож на своего отца, насколько у них одинаковые черты лица, осанка, этот прищур глаз. Только у Ростислава они были карие. Петр взял цвет глаз от матери.

– Заходи…щщщщенок!

Обычное приветствие отца. Ни на что лучше можно и не рассчитывать. Всегда как с мразью, всегда как с насекомым.

– Дверь за собой закрой.

Пнул дверь ногой и, сложив руки на груди, посмотрел в глаза своему предку. Ненависть зашкаливала с адской силой. Иногда хотелось отца убить. Всадить нож в сердце по самую рукоятку.

– Чего хотел?

– Что такое? От твоей лохудры оторвал? Залип в ее чреве, как муха лапками в дерьме? Сколько раз тебе говорил – никогда не смей зависеть от менструирующих дырок! Они – грязные сучки! А ты – ты должен…

– Никому я, на хер, ничего не должен. Тем более тебе! Зачем позвал?

Они тогда несколько месяцев не разговаривали.

– Молчать! Щенок! Мне как раз и должен! Я сколько в тебя, убогого, вложил. Сколько бабла угрохал в твое образование, сколько задниц вылизал, чтоб ты поднялся по карьерной лестнице. Значит так. Слушай меня внимательно. Ты завтра же уедешь из своего Мухосранска. А через неделю женишься на Людке! И не спорь, мать твою! Слышать ничего не хочу! Связи с генералом нужны! Я тебя через пару лет двину в депутатское кресло, а там гляди и президентом станешь.

До верхушки дослужишься! И все через Филиппа Григорьевича! Он мне вчера сказал «женится Петька твой на Людке моей – президентом его сделаю. Есть возможности, спина и спонсоры. А если дочь моя из-за него и дальше рыдать будет, сгноблю твоего щенка. Головы не поднимет. Служить будет в такой жопе, что сам застрелится. Ты меня знаешь, Ростя…я слов на ветер не бросаю. Либо зятем мне станет, а ты сватом…либо…». Так что давай, бл*дь, вали из своей деревни. Прощайся со своей….

– Я ее люблю.

– Какая, на х*й, любовь? Любовь у него. Яйца в коробку собрал, хер замотал в колечко и на президентское кресло. Людку е*и. Глаза закрой и вперед. Мне ли тебя учить. Все. Слышать больше ничего не хочу. Ослушаешься…в одних трусах из дома уйдешь. Ни копейки. Ни черта не получишь. Слесарем, сука, иди работай, тогда и жопу своей, как ее там, Маньке, подтирай. Из армии можешь сразу уходить, иначе сошлет тебя хер знает куда! И будешь сверкать пятками где-то в горячих точках. Все! Хватит играться в самостоятельного!

– Надя…ЕЕ зовут не Маня, а Надя!

– Насрать! Нет у меня времени! Чтоб завтра Людке предложение сделал. Кольцо бабки моей возьмешь и на палец ей нафигачишь, а ночью вставишь по самые гланды, чтоб завтра же она к отцу своему побежала и о свадьбе сообщила! А Маньке своей денег дай. Сколько надо.

Значит, не сильно любил он Надю. Потому что всю дорогу в «Мухосранск» о словах отца думал. О повышении, о президентском кресле, о деньгах и о приданом Людки. О том, как изменится его жизнь, окончатся казармы и командировки. И о том, как она изменится, если ослушается…из армии уходить не смог бы. Всей его жизнью была военная карьера. А горячие точки…Да, генерал вполне мог все это устроить.

Подумал и…обратно поехал. Даже не поговорил с ней. Наверное, потому что боялся в глаза ее зеленые посмотреть и передумать. А передумывать не хотелось. Маячило слишком удачное будущее. Так и бросил ее без объяснений, без единого слова. Даже «прощай» не сказал. Денег тоже не дал. Мерзко это было как-то – денег предлагать.

Вечером купил букет цветов, взял кольцо и к Людке поехал. Трахнул ее тогда, поставив раком в коридоре, кончить долго не мог, только в рот. Через неделю они поженились. Он, и правда, тогда нажрался, как скотина. Потому что Надя…на свадьбу пришла. Слова ему не сказала. Чужая совершенно. Ему так и удобней было. Никаких слез и упреков. Понял тогда, что никакой любви и не было на самом деле. Прав был отец. Любовь перегорела. Только жалость осталась и неловкость, стыд за то, что вот так поступил. И то тоже ненадолго. Карьера понеслась в гору. На бешеной скорости. Генерал слов на ветер не бросал. Зятя быстро поднял.

Помнил, как мать тогда сказала:

«А говорил, что любишь…Любил бы и в горячие точки ради нее поехал бы, и в одних трусах пошел бы в Мухосранск. Не умеешь ты…Как и отец твой».

Был бы он тогда не так своей карьерой занят…заметил бы, как блюет его Людка, как потом на лечение уехала на какой-то курорт месяца на четыре. Ему насрать было. Если б на год уехала, тоже бы не заметил. А она…а ведь она, сука лживая, тогда рожать поехала. Марину. Потом Надьке спихнула, стерва проклятая, и к нему вернулась как ни в чем не бывало.

А Надька замуж вышла и родила от своего…тогда он думал, что родила. И мать права была. Не любил тогда…Понятия не имел, что такое любовь. Какая это черная и мрачная дыра. Потому что ради Марины чего он только не натворил и…еще натворит.