Глава 16
она ждет от меня только боль… а у меня для нее больше боли не осталось. Только своя собственная, и я не собирался ее отдавать никому. Как самый отъявленный скряга, я впился в нее скрюченными руками и упивался ею словно конченый мазохист, у которого от бешеных эмоций в крови произошел ядерный взрыв, и он не готов отдать ни одну из них даже за анестезию. Я не знал им названия, но я хотел выстрадать каждую из них…
(с) Ульяна Соболева. Отшельник
– Кто привез сюда моих детей?
Этот вопрос застал врасплох Ларису Николаевну, и она от неожиданности чуть не выронила систему. Эта женщина долгое время не внушала ему доверия. Он вообще не привык доверять, не привык позволять людям к себе прикасаться и при этом не подозревать их в попытках убить его.
Посмотрела на Петра маслянисто-серыми глазами из-под очков.
– Какой-то старый хрыч с длинным носом и важной физиономией. Марина называет его Гитлер.
Ответила как ни в чем не бывало и снова протерла спиртом вену.
– Не шевелитесь, иначе я не смогу поставить катетер и порву вам вену. Они и так у вас все спрятались.
– Гройсман…, – сказал скорее себе, чем ей.
Значит, старый проныра ничего лучше не придумал, и девочкам грозит опасность, иначе он бы не стал привозить их сюда, к Марине. Значит, лучшего места не было.
– Да, кажется так…А еще он сказал, что они не должны знать, что вы здесь, господин президент.
– Правильно сказал. Колите быстрее. Хватит целиться в меня этой иглой. Вы копаетесь так, как будто собрались рыть ею траншею.
– Ну уж простите. Не каждый день я запихиваю катетеры в вены президентов, которые еще и болтают под нос и дергают рукой.
Шапокляк. Вредная. Не боится его. Кончик носа подрагивает от сосредоточенности, и ему самому страшновато, что она не попадет в вену.
– Больно!
– Да уж точно не приятно…согласна. Простите.
– Если вы врач, то вас надо уволить!
– Я не врач. Я всего лишь преподаватель. Врачом я так и не стала.
– И правильно. Вам там точно нечего делать.
Посмотрела на него из-под очков, а он на нее. Взгляд не отвела. Упрямая и отчаянная. И явно его не боится. Да уж как бояться, если он валяется овощем.
– Когда я смогу встать?
– Когда сможете.
Ответила она и посмотрела на Петра с явным недоумением.
– То есть я валяюсь, потому что сам не могу встать.
– Именно.
– Ясно. Позовите свою квартирантку, или кто она вам там…
– Марина – мне как дочь, а не квартирантка, и не позову. Она уехала с Мишей за продуктами.
– Что?
Рявкнул и схватил женщину за руку.
– ВЫ! Старая сводня! Это же вы ее толкаете в объятия к этому…
– Кому? Неженатому непрезиденту, который любит ее и готов принять вместе с сыном в отличие от того, кто пытался заставить сделать аборт, а потом вышвырнул из своей жизни?
Беспрецедентная наглость этой деревенской аристократки вывела его из себя.
– Следаку, который скрыл от следствия, что сам был виноват в аварии восемь лет назад, когда погибла ваша беременная дочь.
Старуха побледнела и стала цветом белой кладовочной стены.
– Ложь…
– Зачем мне лгать? Спросите у него документы по этому делу…только не те, что он подделал вместе со своими товарищами гаишниками, а записи с камер наблюдения, которые они испортили, чтобы не предоставить в суде. Спросите, как невиновный человек сел за решетку вместо него.
– Миша не мог…
– Миша смог. И смог не один и не два раза.
Долго смотрела в глаза Петру, а потом тихо сказала.
– Система, которой вы руководили, позволила ему это делать… а значит правильно, что вы больше не у власти.
– Возможно, и правильно, но кто сказал, что на смену мне придет лучшая?
Отвернулась, а старческие, морщинистые руки дрожат.
– Он сказал мне, что в них врезались…на большой скорости. Сказал, что тот водитель был нетрезвый, и он сам не успел ничего сделать.
– Нетрезвым был ваш зять. Как раз распивал коньячок. Коррупционный. Ему принесли его в виде благодарности за отмазанного племянника олигарха Овчинникова. Потом он заехал за Ксенией на работу, а потом не остановился на перекрестке и не пропустил автомобиль. Тот самый…который убил вашу дочь. А потом сделал все, чтобы выйти сухим из воды.
– Я любила его, как сына…он все эти годы ухаживал, помогал…он был мне родным.
– Успокаивал свою совесть.
Повернулась к Петру и вдруг крикнула.
– Зачем? Зачем вы мне это сказали! Я же жила без этого спокойно! Я же уже смирилась с ее смертью! Я уже наказала и мысленно простила виновного, а вы…
– А я всего лишь сказал вам правду. Вот и решайте, что с ней делать.
– Что я могу решить…дело давно закрыто.
– Вот и решайте – открывать ли его снова.
Потом он и сам жалел, что сказал ей. Наверное, это было от дикой ярости и адской ревности, с которыми ничего не мог сделать, не мог никак противостоять, не мог даже физически помешать.
А она его избегала, если и приходила, то ненадолго, не так, как раньше. И там вверху…там его дочери. У него в голове не укладывалось, что они здесь, рядом с Мариной. И…что они по сути ее сестры. Потом он услышал, как Марина говорит Ларисе Николаевне, что планирует ненадолго уехать с девочками и…сука, еб*чим Мишей, чтоб его.
Уехать, бл*дь! И в это время внутри просто воспрял охреневший, совершено потерявший рассудок эгоист. Без нее он начнет сходить с ума и скатываться обратно в вонючее болото. Он бы крикнул НЕТ! Но нельзя. Дочки не должны знать, что он здесь…А ночью пришла снова. Думала, что он спит…потому что старуха вколола ему успокоительное. Вот же ж старая зараза. Но Петр не уснул. У него еще с юности есть нечувствительность к успокоительному, на него даже антигистаминные плохо действовали, и лекарства от бессонницы практически не помогали. Марина присела на краешек матраса и потрогала лоб, потом склонилась и уже привычно коснулась его губами, ее тяжелая грудь, налитая молоком, колыхнулась у его лица, и запах ударил в нос, заставляя вздрогнуть от возбуждения.
– Когда…когда ты был там…не знаю, за чертой…
Очень тихо, шепотом, думая, что он спит, а он замер. Просто застыл, впитывая каждое ее слово.
– Я так сильно скучала по тебе. Ты не представляешь, как же мне не хватало тебя и как хотелось кричать от боли и ужаса, что никогда тебя не увижу.
Его девочка…какая же она, его девочка. Глупая. Он представлял это больше чем кто-либо другой. ЕЕ нежные губы прижались к его виску, спустились короткими поцелуями по щеке, и ему стоило огромных усилий воли, чтобы не схватить Марину и не сдавить голодными руками.
Не отпустить туда, наверх, чтобы снова не заледенеть от отчаянной нужды в ней. И Петр не удержался. Схватил за затылок и привлек к себе.
– А я адски боялся сдохнуть там…на площади и больше никогда не увидеть тебя снова.
Зеленые глаза вспыхнули удивлением, загорелись, стали влажными, наполнились болью. Попыталась вырваться, но он не дал.
– Я не люблю тебя, Марина.
Толчок в грудь, и он чуть ли не воет от боли, но не отпускает ее.
– Я не могу любить тебя… это как-то…как-то не для тебя…я истерически тобой болен. Ты знаешь, что такое смертельная болезнь, Маринааа? Знаешь? Знаешь, что такое понять свой диагноз и …сколько нужно времени, чтобы принять его. Принять и не убить ту, из-за кого заболел.
Смотрит ему в глаза, дрожит всем телом.
– Отпусти.
– Не могу. Руки разожму, и пальцы сведёт от боли.
– Я дам обезболивающее.
– Ты…мое обезболивающее.
– ОТПУСТИ МЕНЯ! – закричала, как в панике, и сильно оттолкнула так, что от адской боли потемнело в глазах, и он упал на подушки.
– Ты…ты болен, а я выздоравливаю! Понял?
И бегом по лестнице вверх. А он задыхается и кривит лицо, бьет кулаками по матрасу.
– Принеси мне сына! Я хочу его видеть! Не смей его увозить и моих дочерей! Ты же вернула меня из ада! Слышишь? Зачем?
Он хотел выздороветь и встать на ноги. В ту секунду хотел этого до трясучки во всем теле, до адского скрежета челюстями. Эта беспомощность превратилась для Петра в самую настоящую пытку. В него вселился дьявол. И этот дьявол был способен на все что угодно. Он хотел стать таким, каким был до этого гребаного покушения. Хотел совершить невозможное. И ни одна мрачная депрессия не заставит его опустить руки. Там наверху его дети, и он не позволит ей их увезти. Особенно с гребаным мусором Мишей. Как только встанет на ноги, Мишу в утиль к такой-то матери.
До этого дня не мог встать, сесть не мог без помощи. А сейчас рывком поднял свое тело и уселся на матрасе. В голове зашумело, загудело. Выдохнул медленно, посчитал до десяти и осторожно встал на четвереньки, потом пополз под стеночкой и, хватаясь за полки, встал на ноги. Их тут же свело судорогой в икрах, и он поморщился от боли, но, закусив губы, прошелся вдоль стены к стулу, на котором висела его одежда.
Натянуть на себя штаны и рубашку заняло время. Сверху издалека доносились голоса. И он хотел наконец-то увидеть…увидеть, кто там говорит и где он находится. Шатаясь, борясь с головокружением и чувствуя нехватку воздуха, добрался до лестницы.
Потому что дошел до грани, дошел до того состояния, когда нет сил молчать, терпеть, нет сил овощем валяться в постели. Он, мать их, не животное в будке. И никто, на хер, никуда не поедет.
Все. Все закончено. Он начнет сам бриться, мыться и справлять нужду. Слава Богу, ему в этом помогала Лариса Николаевна…будь это иначе, он бы, наверное, внутренне сломался.
По одной ступеньке вверх. Впиваясь в перила дрожащими руками. Выбираясь осторожно на свет и на голоса.
Он увидел их в проеме двери. Увидел, встав на предпоследнюю ступеньку, удерживая вес своего тела, повиснув на перилах.
Они там…на кухне. Втроем. Нет, вчетвером. Охренеть! Они там вчетвером. Марина и ЕГО ДЕТИ. Его малышки и сын. И…он не может поверить. Они пьют чай. С вареньем, хлебом с маслом. Лиза что-то читает в учебнике, а Аня пишет в тетради. Марина с малышом на руках помешивает ложкой в кастрюле.
– Ань, а если я немного сливочного масла в манку добавлю, ты будешь?
– Немножко.
Изрекает младшая дочь и грызет резинку на кончике простого карандаша.
– Марин…а вот здесь, в этом предложении, где запятую ставить? Вот смотри. Я перед «а» поставила и перед «что», правильно?
– Сейчас, пару секунд, а то молоко сбежит.
Марина облизывает кончик пальца, испачканный кашей, а потом поправляет прядь за ухо, наклоняется к Ане. П*здец! Это ведь полный п*здец! Потому что его начинает всего трясти, у него сердце не просто бьется, оно разрывается на части, когда Лиза протягивает руки.
– Давай Льдинку подержу.
И малыш тянет ручки к своей сестре. Марина склоняется над Аней, попутно прижавшись губами к ее лбу.
– Сегодня жара нет. Кажется, с ангиной мы справились.
– Горло еще немного болит.
– Ничего, молочко с медом Раисы Степановны, и все потихоньку пройдет. – погладила светлые волосы Ани, поправила косичку.
– Все верно. А вот тут забыла с красной строки написать. Стих выучила?
– Угу.
– Ну и молодец. Держи шоколадку.
Вытащила из кармана передника конфету и положила перед Аней.
– А у тебя там что?
– Алгебра… я немного отстала. Догнать не могу. У меня репетитор был и…
– С алгеброй у меня паршиво.
– Сама попробую.
– Давай Лешку, пойду попробую прикачать его. Вы чай допейте и посуду помойте. Лариса Николаевна с работы приедет, чтоб ей не мыть.
– Седня Анькина очередь.
– Вракиии! Ты моешь!
Он не помнил, когда последний раз ему хотелось зареветь. По-настоящему. Как в детстве. Зареветь в голос, так, чтоб горло драло, так, чтоб все вены напряглись, и вопль услышали в соседнем районе. Потому что вот так никогда не было. НИКОГДА. Ни у него в детстве, ни… у них с Людкой дома. Никогда она вот так не сидела с детьми, никогда не заваривала им чай на кухне, не трогала за косичку и не мерила температуру губами. А еще не варила манку с малышом на руках в фартуке в цветочек. И девочки…он не помнил, когда они в последний раз вот так улыбались, или вот так искренне ссорились. Именно как дети, именно как должно быть в семье.
– Марин… а мы с дядей Мишей не едем?
– Нет. Не едем.
Напрягся и впился сильнее в перила.
– Он же должен был к нам с утра приехать.
– Он больше к нам не приедет. Сами справимся.
– Ну и класссно. Он мне не нравился. Он мерзкий. Как говорит папа «скользкий тип».
– Говорил…, – поправила ее Лиза.
– НЕТ, ГОВОРИТ! Папа жив! Я знаю! Я его во сне видела и голос его слышала! А там…там кто-то другой был. А не он.
Медленно спустился вниз. Еле передвигаясь и переставляя ноги, дополз до постели, вспотел и упал на подушки, истекая холодным потом. Дышать нечем, в глазах рябит, голова кружится. А он счастлив, как идиот.