Глава 18
У меня не было любимых исполнителей, цветов, домашних животных. Никого и ничего, к чему можно привыкнуть. Может, потому что я чокнутый ублюдок, а может, потому что я самодостаточен. Меня устраивало и то, и другое.
(с) Ульяна Соболева. Отшельник
Я начал выходить из подвала, когда их не было дома. Начал постепенно тренироваться, как когда-то учили в армии. Чем быстрее тело двигается – тем быстрее регенерируют ткани. Лимфа не должна застаиваться. Движение – жизнь, не пустое высказывание. Чем дольше лежишь – тем дольше болеешь. Я думал, что и в этот день остался один… Слышал, как они выходили на улицу с Ларисой Николаевной, девочками и малышом. Думал, они все ушли.
А потом увидел ее, наклонившуюся над тазом с бельем. Стирает вручную, потому что гребаный второй день нет воды. Она приносит с колонки неподалеку от дома. Я бы и сам принес, но черт…мне нельзя выходить. Вода закончилась, накидывает на себя куртку и уходит. Жадно провожаю голодным взглядом.
И я смотрю из окна, как ей помогает их гребаный сосед. Он младше ее лет на пять. Сосунок. И слюни на нее роняет. Так смотрит, словно сожрал бы прямо сейчас. Ублюдок сопливый. Хочется выскочить, схватить ее за руку и затащить в дом, а его…отправить в нокаут. Давно не ощущал, как от ревности зашкаливает в венах адреналин и внутри жжет как раскаленным железом. А что, если она с ним? Что, если между ними что-то было? Убью. Обоих, на хрен.
Плеснула воду с ведра в таз и стирает прямо на стиральной машинке. Убогой, маленькой. Я таких и не видел никогда. Но на все плевать. Рядом с ней даже убогое казалось великолепием. Ручками своими трет… мои окровавленные бинты. Подошел сзади и резко развернул к себе. Вскрикнула и в глаза посмотрела. Убил бы дрянь за это разочарование в зрачках, за эту боль ненависти. Не простит…А меня уже не хватает, меня уже просто раздирает от болезненного голода, тоски и этой чокнутой нелюбви к ней. Сосед покрутился возле окна, но на нем плотные шторы. Я видел только силуэт. Что этот урод от нее хочет? Порву, на хрен. Как в старые добрые времена.
– Что это за придурок там на улице ходит?
– Не твое дело. Тебя не касается ничего из того, что имеет отношение ко мне! Тебе нет дела до того, что я делаю с другими мужчинами. ТЫ – НИКТО ДЛЯ МЕНЯ!
Дрянь! Маленькая и наглая МОЯ дрянь. Пощечинами, пинками в солнечное сплетение. Так, чтоб дыхание перехватило от ее ударов-слов. МОЯ. И это ничто не изменит и не изменило. Говорит со мной иначе. Говорит с презрением и свысока. Что, девочка, знаешь, что власти у меня такой нет? Страх потеряла…хотя, когда он у тебя был этот страх? Я бы ей за это презрение свернул шею. Вот эту ее тонкую, белую шейку. Которую хочется покрыть поцелуями, оставить на ней засосы. А еще трахнуть мне ее нужно. Прямо здесь и сейчас. Меня от голода ломит так, что кажется, я сейчас сдохну. Я болен ею. Я зависим настолько, что от одной ее близости начинает колотить так, что зубы стучат. Сдавил обе руки, притягивая к себе. Я собирался показать ей, что она моя, показать и заставить вспомнить, как сладко она умеет кричать мое имя.
Попыталась вырваться, но я столкнул гребаный таз с водой, приподнял ее за талию и усадил на машинку. Злится, пытается толкнуть, задевая рану. Но боль от голода по ней сильнее боли от раны. Не сдерживаясь, тяну ее запах носом, меня трясет так, что руки дрожат. Я хочу ее до судорог в теле, до боли, до практически физических страданий.
– Никто из мужиков никогда не отымеет тебя так, как отымею сейчас я!
– Уверен?
– Дряяяянь!
Пятерней за лицо, сжимая щеки, притягивая к себе, чувствуя, как от злости и похоти скривилось мое собственное. Впился в её губы поцелуем, сдавил за затылок двумя ладонями, преодолевая сопротивление. Жадными губами по подбородку, скулам, вниз к шее, оставляя багровые следы от засосов, задирая кофту наверх, заставляя обнять меня коленями за торс, вжимая в себя со всей дури.
– Договорилась! – рявкнул и укусил за нижнюю губу, с рычанием задирая юбку по ляжкам вверх, впиваясь поцелуем в оголённую шею. Бл***дь! Этот оху***ый аромат и вкус её кожи, от них по низу живота судороги проходят одна за другой.
– Нееет! – шепчет, вырывается. Пытается оттолкнуть.
– Плевать на твое сраное нет! – зализывая ранку на нижней губе, чтобы оставить новую. Вцепиться в ее рот, насилуя его, сминая, сжирая так, что у самого стучат зубы, содрал резинку с волос, к черту. Застонал ей в губы, сдавил за ягодицы, задыхаясь от нетерпения, и мой член дергается от адского желания оказаться в ней. Хочу ее голой, хочу ее голой и распластанной на постели. Но сейчас нет на это времени… ни на что его нет. Кофту еще выше, так, чтоб грудь выскочила из-под нее, вызывающе сверкая красными, вытянувшимися сосками. Накинулся на них голодным ртом, с рычанием облизывая, кусая, втягивая в себя.
– Это…, – кусая один сосок, – принадлежит, – кусая второй и втягивая в рот, – МНЕ! Поняла?
Застонала в ответ, и я чуть не заорал от триумфа. Даааа, мое. И она знает это, она чувствует это. Засунул руку между нами, между ее раздвинутыми ногами, сдергивая полоску трусов в сторону, сжимая наглыми пальцами мокрую промежность, скользя по самому отверстию влагалища и рывком вдалбливая сразу два внутрь. Кусая снова сосок, а потом хватая ее вскрик своим вдохом. И я ох***аю от выражения ее лица. От того, как закатывает глаза, как выгибается и стонет.
– Там мокро, Марина….там так мокро и горячо… Ты знаешь, да? Знаешь, девочка, как хочешь меня? Ты ведь меня все еще хочешь!
– Нет!
– Даааа! – жадными толчками вбивая в нее пальцы, заставляя ее выгнуться и закричать. Все. ЕЕ контроль разбился вдребезги. ЕЕ трясет вместе со мной. Внезапно она кончает. Остро, быстро и беспощадно. Бьется в судорогах, жадно сжимая мои пальцы стенками влагалища, потираясь пульсирующим клитором о костяшки моих пальцев. Выдернул их и загнал себе в рот, обсасывая ее вкус, и тут же в рот к ней. Потому что хотел одновременно войти в нее и так же ощутить, как она сосет. Пока мои пальцы.
– Потом… в другой раз, я сожру тебя. Я вылижу из тебя десятки, сотни оргазмов. Из каждой твоей дырочки, Марина. Ты помнишь, что они все…мои? М?
Пусть попробует сказать нет. Хотя насрать на все ее нет, когда только что ее ДА текло на мои пальцы и у меня во рту вкус ее оргазма. Выдернул член из штанов и в нее до самого упора. Так, чтоб шлепком паха о ее лобок, так, чтоб головка врезалась в шейку матки. И мы оба заорали от нетерпения, от наслаждения и от похоти, раздирающей обоих на куски. Она все еще пульсирует и давит спазмами мой член.
Смотреть в её расширенные глаза на искусанные мной приоткрытые губы и чувствовать, жжет мои собственные от потребности водраться поцелуем в ее рот. Долго, жадно, вталкивая глубже язык, сплетая с ее языком. Я толкаюсь в нее и одновременно с этим насаживаю ее на себя, дергая за бедра. Меня скалит от удовольствия, я не чувствую боль, она отдает отголосками в боку, но я слишком поглощен похотью. Монстр наконец-то проснулся, наконец-то он на воле. Тот самый. Жадный до ее тела, до ее стонов и криков. Я сдавливаю ее тело, ее ягодицы до синяков. Мы не стонем. Нет мы хрипим и орем. Оба. Я толкаюсь с такой силой, что наши удары тел слышны так оглушающе, что почти перекрывают крики. Намотал ее волосы на запястье, отклоняя назад, так, чтобы соски уперлись мне в рот, так, чтоб я прикусил каждый из них, засосал жадно вместе с ареолой.
Мы оба потные, и я слизываю ее пот с груди. Я ее жру в самом настоящем смысле этого слова. Мой язык везде, я, кажется, лижу даже ее глаза, ее щеки…они мокрые от слез.
Кончает снова. И я замираю, чтобы видеть этот момент. Чтобы насладиться им сполна. Чтобы понять для себя снова и снова, почему я настолько помешан на этой женщине. Почему она стала моей адской наркотой. Почему каждое ее движение сводит меня с ума, почему я вечно повернут на ней с самого первого взгляда – потому что это МОЕ. Как нечто рождённое, зачатое, сделанное именно под меня и для меня. И к ее родителям это не имеет никакого отношения. Она – послание из самого Рая или Ада. Для меня. И ее оргазм растянулся на бесконечные секунды, на адские секунды и моего собственного наслаждения. И меня трясло, я наполнялся ядом безумия, глядя на ее приоткрытый искаженный рот, на ее алые соски, на втянутый в спазмах живот, на ее лобок, о который я бьюсь пахом. Все. Не могу терпеть…меня раздирает самого. Быстро, дьявольски быстро насаживаю на себя, толкаюсь рвано и глубоко. Меня накрывает волнами, меня ими топит. Я ослеплен. Я снова кричу, и от потребности излиться в нее болью сводит яйца. В ее широко распахнутых глазах – мое бледное лицо. Я словно искривлен от дикой похоти, я словно оскалился от приближающегося оргазма. На моем лбу пульсирует вена, а мой член дергается в предоргазменной судороге, пока не выстреливает внутри ее тела. И я изливаюсь в нее с животным утробным воплем. Мой рот широко открыт, я хватаю клочки воздуха, а тело скручивает настолько звериным удовольствием, что мне кажется, я подыхаю.
Прижимаю ее к себе, продолжая толкаться, сбавляя амплитуду и скорость, замедляясь, целуя ее шею. Облизывая нежную кожу, прикусывая мочку уха.
– Какое сладкое нет у тебя, Марина…какое множественное и голодное.
– Ненавижу тебя…
– Я знаю…, – продолжая целовать ее шею, плечи, – я сам себя ненавижу. Ты опоздала. Займи очередь.
Внутри нее растекается моя сперма, она уже увлажнила ее бедра и мой пах. Мы липкие от наших соков.
– Ты…вся во мне. Я тебя испачкал, Марина. И в этом гребаном доме нет воды. Что он там думает себе этот президент?
– А что…что думал ты?
– Я об этом не думал…Марина. Я ни о чем, на х*й, не думал. Только о тебе. Слышишь? Ты, сучка! Я всегда думал только о тебе! Херовый был из меня президент!
Пригладил ее волосы, убирая назад, заставляя посмотреть на меня.
– Я когда-нибудь говорил тебе об этом?
– Нет!
– Теперь говорю.
– Теперь поздно!
Ее глаза полны слез, и я прижимаюсь к ним губами.
– Любить никогда не поздно…как и ненавидеть.
В дверь со всей силы постучали. Мы оба вздрогнули.
– Открывай, Марина! Немедленно! Я знаю, что ты там!
Испуганно на меня, а я на нее. Рывком обернулась к окну – там силуэты людей. Они крадутся вдоль забора.
– Прячься! Это Миша!
Нет, маленькая, это не просто Миша…он с собой отряд вооруженный привел. Это облава. И прятаться бесполезно. Они знают, что я здесь.
***
– Что это значит?
Встала возле двери, не впуская его, заслоняя собой комнаты. Он не войдет пока Петя не спрячется. Как он прознал? Зачем пришел и привел отряд? Что ему нужно? Неужели…неужели кто-то доносит на нас? Но кто? Соседи? Каким образом? Из-за девочек? Их увидели и…узнали? Но Гройсман обещал, что их никто не видел.
– Отойди, Марина!
Он пытается ворваться в дом вместе со своими людьми, отталкивая меня в сторону, но я загородила ему вход снова. Пусть только попробует войти. Только через мой труп.
– Не имеешь права. Зачем ты пришел в этот дом?
Никогда еще не видела у него такое злое лицо. Как будто я последняя тварь. Ничего я переживу. Для меня он тоже открывается не с божественной стороны и то, что с ним отряд полицейских говорит о том, что он пришел не с миром.
– ГДЕ ОН?
Смотрит на меня. Вращая глазами. И я каменею от гадкого предчувствия. Михаил знает!
– Кто? Ты о чем? Или о ком? Здесь только мы с тобой! И твои люди! Почему ты врываешься в мой дом! Почему с отрядом? Ты пришел меня арестовать?
– Ты прекрасно знаешь о ком я? ГДЕ ОН И ЕГО ДОЧЕРИ? Я все знаю! Слышишь? Тебе не удастся снова обвести меня вокруг пальца. Я все о тебе знаю!
У меня внутри похолодело. Словно сердце превратилось в камень. Но я тут же взяла себя в руки. Нет времени пугаться, дрожать. Следак Миша хороший и увидит по моим глазам, что я боюсь. А я не должна бояться, мне нечего. Петр спрячется, и они его не найдут. Должен спрятаться. И девочки…Хоть бы Лариса Николаевна не вернулась. Пусть гуляет подольше с Льдинкой и сестрами.
– Кто он? И чьи дочки? Ты о моих гостьях?
– Нет я дочках того…чье имя мы оба знаем?
– Ты о Волан де Морте? Ух ты…ты читал Гарри Поттера? Думаешь тот, чье имя нельзя произносить спрятался у меня дома?
И рассмеялась ему в лицо.
– Дай пройти!
– Нет! Ордер на обыск есть?
Вздернула подбородок не давая войти.
– Лариса Николаевна сказала и на порог тебя не пускать.
– Отойди, Марина. Не вынуждай меня!
– Не вынуждать что? Стать тем, кто ты есть на самом деле? Оборотнем в погонах? Если я тебе дам пару сотен вы свалите?
Ударил по щеке, и я взмолила Бога, чтоб Петя не выскочил из подвала на защиту. Я молилась, чтоб она нашел укрытие там внизу. Пусть подумает о себе и о девочках. Пусть не защищает меня сейчас. Щека печет, горит, жжет. И пусть. Я ради Петра и мертвой тут на пол лягу. Они все меня плохо знают. Даже сам Петр.
– Ксюшу ты тоже бил?
– Заткнись!
– Заткнулась! Ордер предъяви тогда войдешь!
– На, сука! Подавись!
Уже сука. Как быстро ты переобулся, а казался таким ласковым, таким любезным. Уж лучше любить грубого и холодного Айсберга, от которого знаешь где получишь ожог, чем…такого вежливого и прилизанного подонка.
– Как хорошо, что не вышла за тебя…нутром чувствовала. Ты подонок! И просто красиво маскировал это под овечьей шкурой! Но до волка тебе очень далеко! Ты…так жалкая шавка. Если пришел воевать с женщиной. И привел свое войско!
И снова рассмеялась.
– ВОН!
Оттолкнул в сторону, и они всей толпой ввалились в дом. Начали везде шарить, все переворачивать, перекручивать, выбрасывать. Ничего я все выдержу. Пусть попробуют кого-то найти.
– Где девки? Со мной представители службы опеки. Мы их забираем.
Что? Забирает? От ужаса у меня все сжалось внутри. Боже…бедные малышки. Сколько натерпелись. Как я отогревала их, как завоевывала их сердечки. Какими они были испуганными, ершистыми. И как нуждались в ласке и любви. Как трудно было к ним прикоснуться, причесать, переодеть.
«А мама нас не целовала…и не обнимала» И от этих слов меня бросало в дрожь. Как? Как можно вот так со своими девочками? Как не целовать свое дитя? Аня такая маленькая, нежная. Как можно было ее не прижимать к себе и не гладить по головке.
– На каком основании?
– На основании поддельных документов и того, что дети похищены и не являются твоими родственниками.
Я расхохоталась. Как был прав Гройсман, что все документы мне пригодятся. И они пригодились.
– Уверен? А как насчет этого?
Достала из шкафчика документы – анализ ДНК мой и девочек. Гройсман отдал его мне, когда я усомнилась в его словах о нашем родстве.
– На. Прямое родство. Я им родная сестра.
– Но не тетя! Что за гребаная Санта-Барбара?!
– Не твое дело! Сестра? Этого мало?
– Дети не учатся в обычной школе! Не получают образования! Лишены общения!
– Они учатся дистанционно. Вот договор с частной школой, вот здесь онлайн кабинет.
Ткнула пальцем на ноутбук. Пусть попробует? Гройсман все это предвидел. Наши документы в норме не придраться!
– У нас есть показания свидетелей, что к детям плохо относятся. Схватил меня за локоть.
– Будешь выдрачиваться я и твоего мелкого заберу! Где девки?
– Выгнала на хер из дома. Я ж к ним плохо отношусь. Послала на вокзал попрошайничать. Иди там поищи.
Замахнулся снова, но не ударил, только скривил рот.
– Оказывается ты та еще сука.
– А ты тот еще ублюдок.
– Пошла! – отпихнул меня от себя – Обыскать дом. Сверху до низу. Каждый сантиметр. Я его найду. Ты знаешь кого прячешь?
– Понятия не имею, потому что никого не прячу!
– Преступника! Человека, который сядет за политические преступления! А может быть ради него и смертную казнь вернут!
Наверное, я побледнела, а он аж дернулся от радости. Задел и понял это. Он точно знает. Кто-то рассказал ему…кто-то рассказал, что я и Айсберг…при мысли о нем жадно заболело в груди, заломило в руках. Мое тело еще не остыло от его жадных ласк. Между моих ног все еще мокро от его спермы.
– И ты сядешь за сокрытие.
– Вначале найди кого-то и докажи! А потом будешь говорить куда и за что я сяду!
– Сотовый свой сюда дала!
Протянула и положила в ладонь. Прищурившись, посмотрела в глаза. Мразота. Не зря чувствовала, что не надо. Даже ради Льдинки и всех благ. Потому что мразь. И Лариса Николаевна тоже почувствовала, но поверить не могла, а он…это он Ксению убил подонок. А теперь пришел и меня погубить и моего сына и моих…моих девочек. Да, я начала считать их своими. Ведь по документам я их главный опекун. Я их старшая сестра. У нас одна мать. Сука, тварь, но одна и та же. Еще одно доказательство, что дети не виноваты в грехах своих родителей.
Пока они лазили по дому я нашла сотовый, который давал мне Гройсман и отправила короткое смс.
«Заберите девочек. Их нашли. Спаси…ЕГО убьют!».
И сотовый за ступеньку лестницы. Вовремя. Как раз один из ментов проскочил мимо меня. Сволочи. Они рыскают и все передергивают, отрывают на полу паркетные доски.
– Внизу кто-то был. Там постель, капельница.
– Всем вниз!
Меня передернуло, и я схватилась за грудь, меня начало трясти. Они сейчас найдут Петра. И все. И это конец. Если его и правда объявили преступником, что будет? Мне страшно до безумия. Я бросилась за ними вниз. По ступенькам, чуть не покатилась кубарем. Сердце глухо забилось.
– Где он?
С ревом бросился ко мне Миша и затряс меня за плечи. Не нашли! Дааа! Они его не нашли! Если следак такой злой!
– Кто он? – равнодушно переспросила я стараясь не дрожать. – Здесь лечился брат Ларисы Николаевны. Он запойный и мы помогали Раисе, сестре Ларисы Николаевны, вывести его, снять интоксикацию!
Он схватил пачку с антибиотика и швырнул мне в лицо.
– Чем? Антибиотиком? Иммунодепрессантами?
– Да! Он заболел пневмонией! Подхватил в вашем обезьяннике!
А саму трясет. Где Петр? Куда он спрятался? Хоть бы они его не нашли!
– Ты лжешь!
– И где он сейчас?
– Ушел. Сорвался и сбежал. Мы не смогли его удержать.
Смотрит мне в глаза, и левый чуть подергивается. Знает, что лгу, а доказать не может.
– Где племянницы или сестры кто они там?
– Не знаю. Они ушли с Ларисой Николаевной. Я была занята.
– Лжешь! Ты всегда знаешь где твои дети!
– А в этот раз не знала. Что вы ходите? Что вы, блядь, снуете туда-сюда? Где я спрашиваю этот…
Что такое? Боишься оскорбить? Мало ли… правда? А вдруг все не так уж и печально, и ОН снова придет к власти? Кто ж тебя послал? Убийца? Кто? И где Петр?
– Мы обыскали все. Никого нет. Сзади дома есть черный ход…наверное он сбежал, как только мы постучали в дом.
– Он же ранен! Ищите!
– Все обыскали во дворе и по соседям! Нет его!
В дом вбежал запыхавшийся полицейский.
– Уехал на тачке. Без номеров. Вырвались из-под носа. Я передал по постам…но не знаю как повезет. Они могли выехать на трасу, а там сменить тачку. Как иголку в стоге сена.
– Твою мааать! Патрули на каждом перекрестке! ИСКАТЬ!
Зашипел на меня и выскочил из дома.
– Догнать!
Я выдохнула и сцепила руки. Как? Кто помог? Неужели Гройсман?
В этот момент увидела из окна Ларису Николаевну. О боже нет. Нееет. Только не это. Только пусть не ведет девочек. Гройсман не увидел?
Но она вошла в дом сама. Михаил тут же бросился к ней.
– Где девки?
– Девки в публичном доме, Миша. Ты давно там не был, да? Ооо, я и об этом знаю.
– Где девочки?
– Какие девочки?
Его глаза налились кровью, и он схватил ее за плечи.
– У вас жили две девчонки не врите мне!
– Какие девчонки? Ааа племянницы. Так я отвезла их на вокзал и передала матери.
– Какой на хер матери?
– Не матерись, Миша. Тебе не идет. Матери. Ее выпустили из заключения, и она забрала дочерей.
Он весь дернулся от шока и непонимания.
– В смысле?
– В прямом. Они уехали.
И она пожала плечами.
– Куда?
– Она мне не сказала. А я и не спрашивала. Надоели они мне. Балованные, наглые, дерзкие. Спровадила и забыла. А тебе они зачем?
– Хотел изъять за плохое обращение! – сказала я и помогла Ларисе Николаевне снять пальто.
– Ну вот уже изъяли и слава Богу. Пусть теперь за матерью их бегают. А то выпускают всех или сажают. Правая рука не знает, что делает левая.
– А еще Миша утверждает, что у нас в доме есть человек чье имя произносить нельзя.
– Господь Бог?
– Эммм, наверное. Кто знает, что пришло в голову Мише после того, как сорвалась свадьба. Отомстить беглой невесте почему бы и нет? Да, Миш?
Я округлила глаза и пожала плечами. Лариса Николаевна зло посмотрела на зятя.
– Вон пошел отсюда и козлов своих забрал! Не нашел ничего вот и вали! И чтоб ноги твоей больше здесь не было!
Следователь шмыгнул носом и отвернулся к своим.
– Уходим. Внесите все в протокол.
– Я еще вернусь.
– Не сомневаюсь. А теперь дверь – вот там!