Глава 19

Когда своих проблем по горло, невольно становишься эгоистом, и чужая жизнь совершенно не волнует. Ни порадоваться, ни посочувствовать нет ни сил, ни желания.

(с) Ульяна Соболева. Отшельник

А ведь оказывается для меня больше не наступит день….Да, солнце встанет и спрячется за горизонт, но больше не будет дня в моей жизни. Когда светло, когда поют птицы и хочется петь вместе с ними, когда плывут по небу белые облака, а горизонт сливается с землей тонкой синей полосой.

ОН исчез. Просто испарился из моей жизни. Вначале я думала, что прячется где-то рядом и вернется. Скоро. Как только сможет. Я ждала телефонного звонка, смс…да чего угодно. Но их не было. Ничего больше не было. Как и у меня слез или крика, вопля боли и отчаяния, искренней тоски от понимания какая я жалкая. Я онемела и смотрела в пустоту. Как будто он умер. Но не для всех. Только для меня. Дал себя почувствовать, даль мне ощутить всю силу его мощного присутствия в моей жизни, в моей душе, в моем сердце, а потом просто умер для меня. И я не могу ни похоронить, ни оплакать, ни попрощаться. Потому что… я лишена любых прав на его жизнь, на его судьбу.

Я смотрю в окно маршрутки, когда еду в центр, а там люди ходят. У них жизнь продолжается. У них все живы, и они сами живы. А я…я опять существую ради моего сына. Его тоже бросили и забыли. Я все поняла, когда прошла неделя, а от Петра ничего. Когда сотовый Гройсмана больше мне не ответил, когда мою карту отменили и заблокировали. Да, на ней больше не было денег, но и ее больше не было. Меня стерли. Ластиком. Легким мановением руки власть имущих. Как жалкую черточку в блокноте.

Глупо как. А ведь я решила, что он растаял, что Айсберг смог отдать мне свое сердце. А там его не было. Дыра в груди, черная, зияющая дыра без чувств и эмоций. И для меня этого человека никогда по-настоящему не существовало. И даже то, что я придумала пропало. Все исчезло. Только простынь в подвале, матрас, подушка с его запахом. И больше ничего. Я спускаюсь туда, лежу на этом матрасе и мне так больно, мне так зверски больно, что кажется я сейчас сойду с ума.

«Очередной букет я принесла в кабинет Айсберга и воткнула его в трёхлитровую банку (их я тоже нашла на кухне, когда вазы закончились), поставив ее посреди стола. Следом за мной в комнату вбежала Виолетта. Ее глаза сделались размером с блюдца, и она не переставала махать руками, как курица.

– Что за безвкусица! Ты что здесь устроила? Это тебе что – деревня? Что за…цирк? Что за плебейство? Цветы в банках?

– Я…я хотела украсить дом! – схватила букет и прижала к себе, видя, как та решительно направилась к банке.

– Ты его обезобразила! Где это видано! Что за деревенские замашки!

– У вас недостаточно ваз!

– Они и не нужны! Хозяин никогда не ставил здесь цветы! Им самое место в саду! Немедленно выбрось все букеты!

– НЕТ! Мне нравятся цветы!

Она сделала несколько шагов ко мне и прошипела мне в лицо:

– Послушай, девочка, ты здесь временно. Настолько временно, что даже эти цветы простоят дольше, чем ты задержишься в этом доме. И если ты думаешь, что ухватила черта за бороду, то тебе кажется! Немедленно выбрось все это безобразие!

– Не выброшу! Я здесь живу. И хочу, чтобы в доме были цветы! Пусть ваш хозяин запретит мне!

– Моего слова достаточно!

– А мне недостаточно!

Нагло посмотрела ей в глаза, и та остановилась, не решаясь наступать на меня дальше.

– Для меня важно слово только одного человека, а не ваше. Прислуга тоже обычно ненадолго.

ЕЕ не просто задели мои слова, она так тряхнула головой, что очки свалились с одного уха, и ей пришлось нервно поправить их обратно.

– Я не прислуга!

– А кто?

Эти судорожные потуги найти ответ отразились на ее лице.

– Я…я более тридцати лет в этом доме! Я сейчас заставлю тебя убрать эти цветы и эту безвкусицу.

– Я поставлю снова!

Ответила тихо, но отчетливо.

– Это мы посмотрим! Уверена, что уже сегодня вечером вылетишь отсюда, как пробка. Маленькая…потаскушка!»

Вот кем я для него была всегда. Маленькой потаскушкой…и смирилась с этим.

А теперь я даже больше не знаю где он, с кем он и даже не знаю кто он теперь. Сколько возможностей у такого человека? Наверняка они безбрежны. И зачем ему мы с Льдинкой. Он нас использовал и уехал. Так больно мне не было даже тогда…даже в те минуты, когда я думала, что Петр умирает. Оказывается, нет ничего страшнее чем понять, что безумно любимый тобой человек может просто исчезнуть. Для тебя. И я никогда и нигде его не найду. Как бы я ни хотела. Я… я ведь совершенно его не знаю. Со мной был кто-то один, кто-то совершенно неизвестный. Он был другим с моей настоящей матерью, он был иным со своими любовницами. А здесь, на этом матрасе был всего лишь образ, в который я хотела поверить. Какая-то его собственная игра на выживание. Где он должен был выжить. А я… я просто проиграла ему. В очередной раз он меня сделал. Кто я и кто он. Глупая. Просто я не умею играть. Я впускаю его в душу, в свой океан, а он травит мою рыбу, он убивает меня изнутри.

Спектакль закончился, свет погас. Для меня. А он…он упорхнул на другую сцену. И я. Никчемная, ничтожная. Я просто очередная обманутая пешка. Стою на своей клеточке и понимаю, что ходов у меня больше не осталось. Я в самом конце доски. Моя судьба даже не решалась. Она просто никого не интересовала.

Под конец отымел меня…как обычно, как свою шлюху, дырку и суку, кем я всегда для него и являлась, и просто исчез. И болевой шок ослепляет своей жестокостью. Особенно вот это ужасное понимание – это конец.

Я дергала свой телефон, я заходила в свои смски, на свой мейл. Смотрела в сотовый отданный Гройсманом. Но везде тишина. А мне звонить некому. Я… снова прозрела, увидела все райские цвета радуги, впустила, простила и… и потом намертво ослепла. Он словно выколол мне глаза своей жестокостью и этим исчезновением. Каким же живым и настоящим он был здесь в этом подвале. Человеком. Со слабостями, болью, температурой, беспомощностью. Был таким МОИМ.

И мои губы помнят его губы. Мои руки помнят его тело, его кожу. Мне так хочется сказать ему, что люблю его. Хочу…хочу, чтоб мог брать меня, хочу отдавать ему свое тело. Ведь только он его повелитель, ведь только он повелевает моей душой и моим сердцем.

«Мне казалось, что я иду к нему очень долго, медленно, и мне очень хотелось быстрее, но я считала шаги, и время остановилось, словно я не видела его очень долго.

Ветер трепал его густые волосы, отбрасывал со лба, и этот зимний взгляд такой обжигающе синий, такой темный и манящий. Оказывается, я ужасно боялась, что больше не увижу его. Пошла быстрее и, когда приблизилась совсем близко, растерялась. А потом быстро обняла его и зарылась лицом в мягкий шерстяной свитер. Запахло надежностью и мужчиной. Именно так я могла охарактеризовать запах Айсберга. От него пахло мужчиной. Взрослым, опытным, сильным. Ощутила, как большая ладонь легла мне на голову и провела по волосам. От этого касания у меня пробежали мурашки по коже, а потом вдруг пальцы впились в мои волосы и резко дернули за них назад, так, что мне пришлось запрокинуть голову и привстать на носочки.

Глаза Айсберга теперь были так близко к моим глазам, что я видела светло-синие разводы в его радужках и расширенные бездны зрачков.

– Если ты сейчас переступишь порог этого дома, ты больше никогда не сможешь отсюда выйти, ты больше никогда не сможешь сказать слово «нет». Ты будешь принадлежать мне. Беспрекословно. У тебя десять секунд, чтобы развернуться, сесть обратно в машину и уехать… Тебя отвезут туда, куда скажешь. Я даже дам тебе денег. Десять…девять…восемь…

Я смотрела на его губы, на то, как они считают, как отталкиваются от них четкие слова, как при этом чуть выпячивает полная нижняя губа. Мои собственные губы начало покалывать от желания ощутить, что значит его поцелуй. Я ведь…могу сейчас уйти. Да, наверное, могу…точнее, должна бы. Но меня слишком манят его губы. И если я уйду, я никогда не узнаю, какие они на вкус. Соленые или сладкие.

– Пять…четыре…три…беги…

Вскинула руку и провела по его лицу. Мне давно хотелось это сделать. Тронуть его лицо, там, где скула, чуть ниже щеки, касаясь пальцами шеи, провести вниз, чтобы обхватить ладонью сильный затылок.

– Не хочу уходить…хочу вас целовать…

– Два…один…, – смотрит все так же пристально, как будто вцепился в меня взглядом, и я уже не смогу отвести свой взгляд никогда, – целуй».

Раскачиваясь на его постели, я просто задыхаюсь. Мне так плохо, что кажется болит каждая молекула тела. Мне страшно, что не смогу справиться и жить дальше. Как вытерпеть и не сломаться, как остаться собой, как собрать куски гордости.

– Ты убиваешься страшнее чем когда думала, что он мертв.

Лариса Николаевна спустилась в подвал совершенно неслышно или это я настолько была в своих мыслях. Что не слышала ее.

– Он…он просто исчез. Просто ушел. Зная, что это его сын, зная, что я стала за него грудью и…и не давала им войти. Просто уехал и исчез. А мы…мы рисковали, мы лечили его, мы приняли его дочерей. Мы…Боже, какая я дура, тетя Лариса, какая я глупая.

Она привлекла меня к себе, поглаживая по голове, утешая и баюкая.

– Мужчины жестоки, моя девочка. Особенно когда мы их любим. Они словно чувствуют и вынимают нам душу ржавыми щипцами, кромсают ее тупыми ножницами и наслаждаются, когда мы истекаем кровью.

– Он…он же говорил на Льдинку «мой сын». Говорииил… а теперь как? Как? Почти два месяца его нет. Ни словечка, ни весточки. Ничего. Он просто нас бросил.21b4bc

И впервые за это время зарыдала, прижимаясь к ней, хватаясь за ее хрупкие плечи.

– Сил нет. Больше нет никаких сил, ничего, каждый волосок на моем теле…потускнел, в сердце одна боль и тоска.

– Ну что ты? Что ты, моя девочка. Иди ко мне. Не надо так страдать, убиваться. У тебя сыночек. У тебя счастье. Твоя кровиночка. Никто тебя так любить не будет как он. Самый главный человечек в твоей жизни. Я мечтала о сыне. Ни один мужчина не будет любить тебя сильнее.

– А я… а я так люблю этого…этого бесчувственного Айсберга. Как же я его лю…ненавижу. Почему он так со мной. Он же…он же меня только убивает и убивает. Бесконечно.

Гладит меня по голове, по спине. А я как будто ждала этого толчка, этой ласки и сочувствия и меня трясет от рыданий.

– А ты живи. Всем назло живи. И ему тоже. Не плачь. У меня сердце разрывается.

– У меня тоже.

– Слышишь? Льдинка плачет. Чувствует, что тебе плохо. Я пойду, принесу его. Покормишь. Хорошо? Это твоя жизнь, твоя судьба, твоя жизнь. Помни это. Нет ничего важнее наших детей.

Кивнула, прикладывая руки к груди, налитой молоком. Вспомнила как ОН терзал эту грудь, как целовал, как ласкал, мучил, терзал своим жадным ртом. Как так можно было притворяться? Каааак? Забрал у меня девочек. Вначале дал, а потом просто отодрал с мясом. Заставил их принять, полюбить, ощутить своими и просто увез.

Я успела их полюбить. Они…они такие милые, такие добрые девочки. Они сами потянулись ко мне. Мы читали вместе книги, играли в шахматы, а малышка Анна учила меня португальскому языку. Она знает шесть иностранных языков. А Лиза все восемь. Они такие умные и интересные. Лариса ими не могла налюбоваться. Как же я успела к ним привязаться. Без них дом опустел, без них и Льдинка не тот. Они играли с ним, тискали, целовали его и утешали. Мы шутили, что Льдинка теперь в гареме среди женщин. И ведь я была ссчастлива…просто потому что там внизу ОН. И мы все как будто вместе.

А теперь здесь так тихо. И в этой тишине бьется мое сердце и сердечко Льдинки. Мы так одиноки. Оказывается, я позволила себе мечтать о том, каким отцом он мог быть бы нашему сыну. И напрасно. Дура. Какая же я дура.

Провела рукой по простыне, а перед глазами его тело. Его шрамы, его мелкие родинки, родимое пятно, его густые светлые брови, его нос с широкими крыльями, его такие жадные губы. У него такое мужественное лицо…особенное, как у старинного богатыря, каких рисовали на картинах. Его жесткая и в тоже время шелковистая борода, которая исколола мне лицо, когда целовал. И моя кожа привыкала к нему.

Моя жестокая память помнила каждую черточку. И сходила с ума от его красоты. Потому что оказывается красота живет внутри, где-то там, где прячется сердце, она живет в любви и когда любишь красивее никого нет. Все другие становятся никакими, безликими и безтелыми. И для меня не было мужчины красивее Петра. Моего первого и единственного мужчины. Никто другой не касался и не коснется моего тела.

– Вот голодный Льдинка. Корми. Я поеду на рынок куплю свежего молока и творога. Тебе надо молочное есть. Совсем худая стала. Кожа и кости. Одни глаза торчат. Утром чуть в обморок не упала. Я видела, как тебя тошнит. От голода так постоянно бывает. Тебе надо есть.

– Я ем…Иногда очень много, а иногда аппетита нет.

Взяла из ее рук малыша и приложила к груди. Она ушла, а я перевела взгляд на жадно сосущего сына. Вот и все, маленький. Нас бросили. Он считает, что больше ничего нам не должен. И нет нашей жизни в его планах. Но как так? Каааак? Как же я? Неужели ему никогда не было дело до меня и …теперь до моего мальчика? Так похожего на него? Но разве я когда0нибудь его волновала? НИКОГДА. Ни я. Ни наш сын. Он ничего нам не обещал. Мне. Ничего. И никогда.

Может у него еще куча таких Марин и таких Льдинок. Море. Океан.

А я… я тогда целыми днями рассматривала на себе следы нашей страсти. Я тогда еще была уверена, что он придет, что вот-вот появится, что теперь все будет хорошо. Сколько на мне засосов, сколько следов от его пальцев. Я считала их, трогала и наслаждалась. Как будто вся жизнь вернулась ко мне…И так горько разбилась. С каждым днем все больше и больше. И понимание, что он никогда меня не любил. А я? Я…я любила его? Нет. Я просто сошла с ума. Одержимость одолела меня, я свихнулась на этом мужчине. И никогда и никого так не полюблю как его. Мое страдание, моя пытка, мое счастье и моя боль. Как долго и отчаянно я ждала…пока надежда не начала умирать, пока от тоски не начала кружиться голова, а от потери аппетита темнеть в глазах.

Никогда не думала, что зависимость может быть настолько бешеной. Что это за дьявольское наказание, сынок? Наказание так любить твоего отца?

По лестнице кто-то спускался и я, вздрогнув подняла голову. Увидела, как передвигаются мужские ноги. Сердце екнуло, и я сильнее прижала к себе сына. Потом вскочила и стянула руками на груди кофточку.

– Что такое? Не ожидала меня в гости? Я же говорил, что вернусь.

Напротив меня стоял Миша. Он явно был пьян и слегка пошатывался. И я судорожно глотнула воздух. Как же я беззащитна с Льдинкой на руках.

– Раздевайся, сучка, или я сверну шею твоему ублюдку у тебя на глазах. Я сейчас буду трахать президентскую подстилку.