Глава 23. Борис

Я не оставил попыток вернуться в семью. По крайней мере, держу руку на пульсе. Ведь это — и мой дом! И я хочу появляться здесь на правах постояльца.

На сей раз не только я изъявляю желание. Уже на пороге, войдя, замечаю обувку. Сыно вья. Невесткина. Внучкина. Оставляю свою рядом с ними. Выдыхаю и думаю, как бы себя повести. Появиться с улыбкой? Или подавленным? Не хочу, чтоб жалели! Потому выбираю нейтральный вариант.

Сын стоит на балконе. Сквозь шторы я вижу его одинокую спину. Раньше вместе курили. Хоть мать, точнее, Маринка, никогда не одобряла подобных привычек! Сейчас она вместе с Татьяной сидит на диване и обсуждает сериал. Или что у них там на повестке?

Катюша, увидев меня, бросает Маркизу. Та, с облегчением выдохнув, ныряет в диванную щель.

— Дедуська пьисёл! Дедуська! — бежит ко мне наше чудо.

Ручонки такие махонькие, но цепкие. Пальчиками цепляется за ворот моего свитера и повисает на мне. Я, подхватив её снизу, качаю на руках. Уже и не выдержать, всё тяжелее и тяжелее становится! Но я изо всех сил стараюсь, чтобы ей было весело и смешно. А она смеётся и тычется носом в меня, как жучок…

Жена и невестка уже замолчали и смотрят с укором. Когда перевожу взгляд на них, то они продолжают смотреть осуждающе. «Чего, мол, явился?», — повествует их взгляд. А я не могу удержать едкий хмык. Мол: «Того! Это — мой дом. А вот это», — киваю на Катю, — «Моя внучка родная. И она любит деда. Смотрите, как она любит меня?».

Катюша щипает меня за брови:

— Дедуська, а где ты быв?

Я улыбаюсь со вздохом:

— Гулял, моя радость!

— Ага, — отзывается бабка, — Как мартовский кот. Не иначе!

Татьяна смеётся в кулак. Ну, давай! Выставляй дураком перед детьми. Даже злость берёт.

— Но сейчас зе не майт? — уточняет Катюша.

Она знает, так как каждый год 8 марта мы с Димкой дарим цветы нашим женщинам. Катеньке в том числе. Самой младшей, но самый красивый букет!

— Сейчас апрель, малыш, — говорю, — День дурака вот недавно был, — а сам кошусь на Марину.

Она усмехается, но не отводит глаза.

— А почему дуяка? — уточняет Катюша, продолжая сидеть у меня на руках.

— Ну, должны же они иметь свой собственный праздник? — смеюсь.

— Да, дойзны! — соглашается внучка.

— Вот и дедушка твой в этом году очень бурно отметил его, — изрекает бабуля.

— Вместе с бабушкой, Катенька, — сверю я Марину глазами.

Катюха, нахмурив малюсенькие бровки, произносит:

— А вы што, дуячки?

Татьяна так и валится со смеху. Гладит свекровь по плечу:

— Мам, пойду, чайник поставлю?

Проходя мимо меня, она бросает дочери:

— Катюнь, всё, слезай! А то дедушка старенький.

Издевается, значит? Женская солидарность, чтоб её…

— Не! — произносит Маринка, — Дедуля у нас молодой! И душой, и телом.

Я смотрю на неё, и мой взгляд говорит больше слов. Значит, теперь я в семье — нечто, вроде мишени? Все отметились? Ах, нет! Ещё же сын на подходе.

Собрав всю волю в кулак, выхожу покурить. Надо же как-то налаживать мост, что нечаянно рухнул?

Димка стоит, просто смотрит в окно. Покурил? Просто видеть не хочет! Я становлюсь рядом с ним. Достаю сигарету. Беру зажигалку. Профиль сына нахмуренный, очень суровый. Брови сдвинуты, как у меня. Рот поджат. Затянувшись впервые, я выдыхаю в форточку дым и молчу.

Под козырьком, прямо под нами, где окно упирается в стену, построили гнёздышко ласточки. Уж как Маринка переживала, когда мы стеклили балкон, что они улетят? Нам пришлось его сбросить, мешало. Но эти «строители» вновь прилетели. И теперь ежегодно весной зачинают детей. Любопытно, когда прилетят? Кажется, это в мае случается…

— Мать говорит, разводиться будете, — произносит сын жёстко.

Я сглатываю и опять совершаю затяжку:

— Сгоряча она, Дим. И я тоже. Бывает. Уляжется. Время нам дай.

Сын усмехается:

— Время!

Тот взгляд, что он мечет в мой адрес, исполнен и боли, и злобы. Я вспоминаю кулак, которым он накануне грозил. Неужели, ударил бы? Папку? По морде? Н-да, это бы точно разрушило мост окончательно. А так, надежда ещё теплится… Соберём по кирпичику, будет как новый.

— Дим, — говорю, — Я люблю твою мать. Ошибся, ну с кем не бывает?

— Со мной, — говорит.

«Доживи до моего возраста в браке, вырасти двух детей, да карьеру построй», — хочу я сказать ему, — «А вот потом уж посмотрим!». Да только язык не поворачивается такое произнести вслух. Ведь боюсь, вдруг и правда… случится?

— Дай-то бог, — выдыхаю, бросаю окурок в пепельницу, которой служит стеклянная баночка. Нужно закрыть, чтобы дым растворился, а не выходил. Что я и делаю.

На балкон выбегает невестка.

— Идёмте пить чай! — говорит.

Неужели, за стол пригласят? Я смотрю на неё вопросительно.

— Все идёмте, — добавляет она, — Моя мама вам торт испекла!

— В честь чего? — уточняю.

Татьяна в ответ пожимает плечами:

— Чтобы жизнь подсластить.

— Н-да, — отзываюсь. Охота спросить. А её папа-мама, они уже знают? Хотя, есть ли в том разница, знают они, или нет? Если Маринка захочет — узнают. А она, как я понял, желает весь мир известить.

На кухне Катюха уже извазюкалась в торте. Я опускаюсь на стул рядом с ней и беру её ручку.

— Это чьи пальчики грязные? — пытаюсь поймать.

Катюха хохочет и не даётся лизнуть ни один, оттого я весь в креме.

— Дедуська, дедуська, ну пеестань! — заливается смехом, когда щекочу.

Понимаю, как сильно соскучился. Не представляю себя без семьи, без неё. Никто не посмеет мне запретить с нею видеться! Никто. Ведь она — моя кровь, моя внучка. Она — часть меня. Оторвать, значит сделать больно не только мне, но и ей. Татьяна — мудрая женщина, она не станет использовать этих приёмов.

— А деда спортсмен у тебя! Он будет играть в баскетбол. Ты придёшь поболеть за дедулю? — вопрошаю у внучки. А если серьёзно, у всех.

Димка хмыкает. Таня вздыхает. Маринка глядит, изогнув одну бровь. Позже выскажет. Пусть! Скажет, что я манипулирую чувствами внучки? Это они мною манипулируют. А я лишь живу…

— Болеть это пьёхо, дедуська! — хмурится Катя. Я вытираю ей руки салфеточкой.

— Давай-ка с тобой поедим по-людски? Будем кушать торт ложечкой, как положено, — я кладу ей кусок на тарелку, отломив ложкой край, подношу его к ротику внучки.

Она с удовольствием ест. Второй я съедаю сам.

Женщины смотрят. Татьяна с печалью, Марина с укором. Теперь укоризна всегда в её взгляде. И куда мне деться от этого? Сможет ли Маринка когда-то иначе смотреть на меня?

— Правда, — бросаю, — Придёте? А, Тань?

Невестка оборачивается к сыну. Тот хмыкает едко, отводит глаза:

— Посмотрим, как сложится.

Значит, есть шанс, что придут? Я хватаюсь за эту надежду:

— Твой дедуля пробьёт трёхочковый. Будет стараться забить, — говорю.

— Как волк забивака? — не дождавшись торта, Катя снова берётся макать в него пальцы.

— Да, волчок, серенький бочок, — мне в этот раз удаётся поймать её ручку и облизнуть пару пальчиков в креме.

— Ай, дедуська! Нет! Не есь мои пайчики! Они не вкусные! — заливается внучка и крутится словно юла.

— Вкусные, мммм, — говорю, облизав, — Ещё какие вкусные!

Когда дети уходят, то я лишь киваю им вслед. Сам остаюсь на кухне. Слышу, как Маринка целует сына, невестку и Катю. Та громко кричит, недовольная тем, что придётся опять идти в шапке.

Когда Марина возвращается и принимается ставить тарелки в буфет, говорю:

— Я своим пока ещё не говорил ни о чём. Ну, ты же мать знаешь? Ударится в слёзы. Отец… Тоже будет не рад. Они Катю на лето ждут. Думаешь, Димка позволит?

Маринка спиной. Вижу только мелькающий нос.

— А почему не позволит? Они — его дедушка с бабушкой. И Катя их любит. Причём тут наш брак?

— Хорошо, если так, — я вздыхаю.

— Я тоже своей не сказала, — бросает она неожиданно. Имея ввиду свою мать.

Я не могу удержать тихий вздох. Вот и ещё один лучик надежды! Она не сказала, а значит, не хочет? Хотела бы, точно сказала. А что знает мать, то знает весь город. Доказанный факт.

— Скажу, как приедет, — добавляет Маринка, словно услышав мой хлипкий посыл.

Я усмехаюсь:

— Марин, что же мы натворили?

— Мы? — обернувшись ко мне с полотенцем в руках, она смотрит в упор.

— Ну, — я тушуюсь под пристальным взглядом, — Я! Прости. Это я натворил. Я готов искупить. Ты скажи только, как? Я всё сделаю. Хочешь…

«С работы уволюсь», — бросает подсказочку мозг. Ага, щас! Разбежался. Пускай эта дрянь увольняется. Да и вообще! Я не стану Маринку в детали посвящать. Откуда ей знать, что она — секретарь генерального?

— Не хочу, — отрезает Маринка. Беззлобно так, ровно. И опять принимается ставить посуду в буфет.

— А ты вообще не жалеешь, Марин? — неожиданно злоба берёт и обида. Такое чувство, что ей всё равно на меня, на развод, на измену.

— Жалею, — опять, всего одно слово. И всё. Догадайся, мол, сам.

— Понятно, — встаю. Не могу! Нарастает внутри раздражение. Нет бы, ударила хоть? Или вот эту, одну из тарелок разбила? Об стену, об пол, об меня…

В коридоре я вижу флакончик духов. Это — те самые! Боже… Она приняла их. Не выбросила? Я беру и вдыхаю. Пытаюсь припомнить: она пахнет также сегодня, или не так?

Не могу удержать в себе этот порыв. Возвращаюсь на кухню. Маринка ещё суетится у мойки. Я подхожу, прижимаюсь к её волосам, как когда-то давно. Ощущаю… Жена замирает. Нет! Запаха нет. Точнее, он есть! Но другой. Совершенно не этот. Ну, и что? Приняла. И поставила к прочим. Возможно, жалеет, не хочет использовать? Это пока…

— Борь, — говорит, — Уходи.

— Не уйду, — обнимаю за плечи.

— Мне неприятно, Борис, — добавляет она равнодушно.

— Что именно? — пробую кожу губами. Ведь где-то должна быть заветная кнопочка…

— Ты, — отвечает она.

Мои объятия сами собой разжимаются. А Маринка, как ни в чём не бывало, продолжает складировать в шкафчик сервиз.

Не найдя, что ответить, бреду в коридор. Ну и чёрт бы с тобой! Но почему мне так больно? Возле туфлей моих — лужа. Опять! Оседаю на пуф рядом с зеркалом.

— Маркиза! Пушистая дрянь! Ты дождёшься!

Маринка, с полотенцем, переброшенным через плечо, появляется в коридоре:

— Что случилось?

— Нассала, — киваю на обувь.

Маринка, взглянув, пожимает плечами:

— Спасибо, Маркиз!

— Спасибо? — плывут мои брови на лоб.

Вот, значит, как? Может, она приучила её? Нашептала на ушко? Чёрт! Роюсь в ящике. Благо, не всю обувь вывез. И нахожу стародавние кеды. Вот в них и пойду. А что делать? А эти пускай оставляют себе.