Глава 12.

Чай в кружке давно остыл. Я не сделала ни глотка. В горле стоит такой ком, что даже воздух проходит с трудом.

– Да ты хоть попей, Надь... – тихо говорит Оля. Она осторожно забирает у меня кружку, выливает холодную жижу в раковину и подливает свежего чая. – Ну нельзя же так... Себя изведешь.

Я машинально киваю, но пальцы не разжимаются. Я сижу, уставившись в поверхность стола, изучая каждую царапинку на клеенке. Как будто если смотреть достаточно долго и сосредоточенно, мир вдруг сжалится и объяснит мне, в какой именно момент всё рассыпалось в прах.

– Как же так-то… – вздыхает Оля, присаживаясь напротив и подпирая щеку рукой. – Ну вот как оно всё так вывернулось?

Я горько усмехаюсь.

– Легко, Оль. Проще простого.

Пять дней. Всего пять бесконечных, вымороженных дней прошло с тех пор, как за ним захлопнулась дверь. Пять дней, которые тянутся медленнее, чем месяцы в госпитале под обстрелами. Тогда была надежда, а сейчас — только пустота.

Пять дней, в которые он ни разу не позвонил. Ни одного короткого сообщения, ни случайного гудка. Абсолютная тишина.

Я тоже звонила. Сначала со спокойным сердцем, уверенная, что он просто занят в штабе. Потом чаще, с нарастающим холодком под ребрами. Потом уже просто… по инерции, как безумная, нажимая одну и ту же кнопку, лишь бы услышать хоть какой-то звук.

И каждый раз этот механический, равнодушный голос в трубке: «Абонент временно недоступен».

Я верила. О, я так хотела верить! Я придумывала оправдания: плохая связь, секретность, срочные задачи командования. Я выстраивала в голове целые крепости из логических объяснений.

А потом крепости рухнули. Стало ослепительно ясно. Он уехал. И всё.

Там, в его родном городе, реальность оказалась сильнее нашего хрупкого «мыльного пузыря». Там его накрыло прошлым, долгами, ребенком и той женщиной, которая умеет брать своё.

– Может, связь реально плохая? – осторожно, почти жалостливо говорит Оля, пытаясь поймать мой взгляд. – Ну не накручивай ты себя раньше времени.

Я медленно качаю головой. Горькая желчь разливается во рту.

– У него всё в порядке со связью, Оль. И с телефоном всё в порядке.

Оля замолкает. Она смотрит на меня с подозрением.

– Ты откуда знаешь? – шепотом спрашивает она. – Ты что, дозвонилась?

Я беру телефон. Экран вспыхивает. Я вхожу в приложение и торопливо листаю ленту.

– Отсюда, – шепчу я, протягивая мобильный подруге.

Оля наклоняется ближе и я вижу, как у неё медленно вытягивается лицо, а в глазах застывает смесь ужаса и сострадания.

– Это… она? – едва слышно спрашивает она.

Я киваю. Ника. Я нашла её почти сразу, стоило Егору только скрыться за поворотом.

Не знаю, зачем я это сделала. Наверное, это какой-то изощренный мазохизм. Самой себе подсыпать соли на свежую рану. Хотелось убедиться, что она реальна. Или, наоборот, найти в ней изъян, разочароваться, успокоить себя тем, что он не сможет быть с такой долго.

Но получила я… это.

Её профиль, как идеально вылизанная витрина дорогого бутика. Яркая, глянцевая, кричащая о том, как ей повезло. Жизнь напоказ, где каждый кадр выверен до миллиметра.

Шумные кафе, огни ночных клубов, старые фото из путешествий, бесконечные селфи с подругами.

Фото, где она смеётся, позирует, дышит полной грудью. И ни слова о ребёнке. Ни одного упоминания о дочери до этого самого момента.

Как будто девочки вообще не существовало все эти годы, пока не пришло время предъявить её Егору как неопровержимое доказательство его вины и его долга.

Я листаю дальше. Мои пальцы действуют уже механически. Новые сторис. Каждый день. Каждый, чёрт возьми, день она транслирует миру свою победу.

– Смотри, – мой голос звучит надтреснуто.

Запускаю видео. Городской парк, залитый мягким светом заходящего солнца. Ника снимает, как Аня бежит по дорожке, размахивая игрушкой. А за ней идёт Егор.

На нём простая спортивка, нет той колючей формы, нет того ледяного взгляда, с которым он уходил от меня. До невыносимости близкий.

– Пап, смотри! – доносится из динамика звонкий детский голос.

Он наклоняется к ней. Что-то шепчет, поправляя ей куртку. И улыбается...

Я переключаю. Новое фото из кафе. Они сидят за столом, заваленным десертами. Девочка сидит у него на коленях, по-хозяйски обнимая его за шею.

Ника сидит напротив. Егор смотрит чуть в сторону, в окно. Видно, что он не любит эту публичность, что ему неловко под прицелом её смартфона. Но он не уходит. Не встаёт. Не обрывает этот спектакль. Он остаётся. Он принял эти правила игры.

Я выключаю экран. Черное зеркало телефона отражает моё бледное лицо. Кладу его на стол.

– Ну… – Оля осторожно подбирает слова. – Надь, ну может, он просто… пока там… ну, разбирается с документами? С выплатами этими? Нужно же время.

Я смеюсь. Тихо, безрадостно, почти жутко.

– Угу. Очень активно разбирается. Прямо в эпицентре событий, между пирожным и прогулкой в парке.

Оля вздыхает, её рука тянется к моей, но я отстраняюсь. Мне не нужно сочувствие. Мне нужно, чтобы это всё оказалось ложью, но пиксели на экране не лгут.

– Надь… – снова начинает она.

Я провожу ладонью по лицу. Внутри что-то окончательно обрывается, и я понимаю, что больше не могу держать это в себе. Эта тайна разрывает меня изнутри.

– У меня задержка, Оль, – говорю тихо, глядя в окно.

Оля замирает. Смотрит на меня так, будто я только что призналась в совершении убийства.

– Чего?.. – переспрашивает она, надеясь, что ей послышалось.

– Задержка, – повторяю я. – Уже… приличная. Для моего организма, который работает как часы, это серьезно.

– Ох… ептыть… – выдыхает сокрушенно подруга.

Я хмыкаю.

– Вот именно. Самое точное описание ситуации.

Оля откидывается на спинку стула, проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Видно, как в её голове со скрипом проворачиваются шестеренки, пытаясь уложить эту новость в общую картину мира.

– Так. Подожди. Это… точно? Ну, мало ли… стресс, нервы. Ты же сама медик, понимаешь, как цикл может скакать.

– Не знаю, – я качаю головой. – Но я чувствую. Понимаешь? Организм не обманешь, он уже начал перестраиваться.

– Тест делала?

– Нет.

Она смотрит на меня, как на сумасшедшую, в её глазах вспыхивает возмущение.

– Ты нормальная вообще, Надя? В аптеку через дорогу зайти — две минуты!

Я пожимаю плечами.

– А смысл, Оль?

– В смысле — смысл?! Тебе нужно знать!

– Что это изменит? Появится вторая полоска и что? Мир перестанет рушиться? Егор телепортируется из своего парка с Никой сюда? Или мне станет легче от осознания, что я влипла по самую макушку?

Она резко подаётся вперёд, едва не опрокидывая чай.

– Надя, тебе надо ехать к нему. Сейчас же. Прямо завтра на первый поезд.

Я поднимаю на неё взгляд.

– Зачем?

– Как зачем? – она разводит руками, искренне не понимая моего оцепенения. – Сказать! Поставить перед фактом. Он должен знать. Разбираться надо, Надь. Он же… он же не чужой.

– Что? – перебиваю я, и в моем голосе лязгает сталь. – Второго ребёнка на него повесить? Прийти и сказать: «Слушай, у тебя там дочка от прошлой жизни, а вот тебе еще один "сюрприз" от настоящей, выбирай, кто тебе дороже»?

Оля замолкает, приоткрыв рот.

– Толкаться локтями с Никой? – продолжаю я уже тише, чувствуя, как к горлу подкатывает едкая горечь. – Делить его, как последний кусок хлеба? Выбивать внимание, клянчить деньги, доказывать, что мой живот важнее её прав на него?

Я медленно качаю головой.

– Противно, Оль. Физически противно. Я не хочу быть очередным «обстоятельством», которое заставляет его оставаться.

Я отворачиваюсь к окну. Там вечер. Обычный, равнодушный апрельский вечер. Сумерки мягко ложатся на разбитые дороги, на воронки, которые уже начали зарастать первой травой. Как будто ничего не произошло. Как будто город не переходил из рук в руки, а мы не ломали свои жизни...

– Не хочу, – шепчу я.

Оля молчит долго. Потом она тихо, почти вкрадчиво спрашивает:

– И что ты будешь делать?

Я пожимаю плечами. План созрел сам собой, без моего участия, просто вырос из безнадеги.

– К бабушке поеду.

– Сейчас? Когда дороги только-только открыли?

– Угу. Не успела тогда. До окружения. Сначала работа держала, потом страх, потом… – я осекаюсь, – потом Егор. А теперь… не хочу здесь оставаться.

Я медленно оглядываюсь. Всё знакомое. Всё родное до боли. И всё… про него. Каждый сантиметр этого пространства пропитан его запахом, его голосом, тем, как он сидел на этом самом стуле и обещал, что всё будет хорошо.

– Тут всё напоминает, – тихо говорю я, чувствуя, как сердце сжимается в спазме. – О нём. О нас. О том коротком времени, когда я была дурой и верила, что беда может подарить что-то чистое. О том, что было и чего никогда больше не будет. А там… там я хоть выдохнуть смогу.

Оля смотрит на меня внимательно, в её глазах я вижу невысказанный вопрос.

– А ребёнок, Надь? Что ты с ним там делать будешь?

Я закрываю глаза на секунду, представляя бескрайние поля и тишину, в которой не слышно моторов БТРов.

– Там и решу.

Я открываю глаза и смотрю на подругу.

– В конце концов, мне головой надо было думать раньше. А не уши развешивать и в сказки про вечную любовь верить. Сама виновата.

Оля морщится, как от зубной боли.

– Не начинай, Надя. Не смей себя винить.

– А что не так? – спокойно спрашиваю я, и этот спокойный тон пугает меня саму. – Чем я теперь от Ники отличаюсь? Она родила, чтобы привязать, или просто так вышло, неважно. Но теперь я встаю в ту же очередь. Если я сейчас поеду к нему и выложу эту беременность как последний аргумент… это что будет, Оль?

Я смотрю ей прямо в глаза.

– Это будет то же самое. Манипуляция. Шантаж. Только с другой стороны. Я не хочу, чтобы он возвращался потому, что «надо». Хотел бы… – шепчу я, и голос срывается, – если бы хоть на долю секунды хотел вернуться к нам, то уже приехал бы. Или хотя бы позвонил. Сеть ловят даже в лесу, если очень нужно.

И от этих слов, произнесенных вслух, становится окончательно, беспощадно ясно: ждать больше нечего.

Мой мужчина остался в той воронке на перекрестке, а тот, кто гуляет в парке с Никой, — мне чужой.